кремлевском коридоре.
Каждый рубль приходилось выколачивать с боем, каждый литр бензина – с тремя боями. И все равно милиция пока жила, – как жила и прокуратура, – боролась, она обязана была выжить, иначе к чему все эти усушки-утруски, августовские революции и борьба с предательством пятнистого…
– Не услышал ответа по существу, – неожиданно недовольно проговорил Головков, – пусть Федотыч заглянет ко мне.
– Да никаких коммерсантов и в помине нет, успокойся, – Лысенко оторвался от окна, – это я вам дал бензин. Мы получили четыреста литров, сто я велел отдать тебе.
– Слава богу, – облегченно протянул Головков, – не то я думал, что наш Федотыч проявил хватку и накачал бензина из-под земли.
– Как он может накачать бензина из-под земли?
– Очень просто. С помощью какого-нибудь товарищества либо кооперативного банка.
Через пять минут майор Веретешкин уехал – во дворе фыркнул мотор уазика, Федотыч на прощание дал сигнал, будто посылал привет своему начальнику и сожалел об этом – ведь он, как личный шофер руководителя, был освобожден от оперативных заданий, но ни машин других, ни людей у подполковника сейчас не было и никто не обещал такой роскоши, звук сигнала был скрипучий, горький, и Головков, словно бы поняв то, чего раньше не понимал, усмехнулся.
– Кто мог предположить, что люди ради соевой колбасы и шоколадки «баунти» в уличном ларьке будут терпеть все это?
– Тот, кто затевал перестройку и передел собственности.
– Не укладывается это в голове… Нищие старухи, умирающие фронтовики, которых не в чем хоронить – в землю кладут в полиэтиленовых мешках, бомжи, проститутки, беспризорники, наркоманы, война в Таджикистане, бои в Чечне, сдыхающий Север, такой же загибающийся Дальний Восток, образование, культура и наука, отправленные на кладбище, болезни, которых мы не знали, и тридцать тысяч лопающихся от жира новых русских… Нет, не укладывается. – Лысенко поморщился, словно бы у него защемило сердце, сквозь зубы втянул в себя воздух. – И сказать ведь наверху некому – мигом отправят на пенсию. Даже если тебе еще можно лет двадцать работать.
– Сергей Сергеевич, вы слишком эмоциональный человек, – подполковник укоризненно покачал головой, – и слишком открытый. В наше время нельзя быть таким открытым.
– А каким можно?
– Ныне выживают только хитрые люди. Я не призываю быть хитрым, но… Честными ныне костры растапливают – очень хорошо горят товарищи, вспыхивают, будто свечки, но их, дорогой Сергей Сергеевич, становится все меньше и меньше. Эта порода не разводится.
– А людей в красных пиджаках с бычьими затылками – все больше и больше, – голос прокурора сделался язвительным, – с двадцатидолларовыми бумажками они ходят в сортир… А другие с голода пухнут. Вот чего мы достигли.
– То ли еще будет!
– Ладно, чего впустую сотрясать воздух? Вернемся к нашим делам. Грустным, между прочим.
– Давай только по чашке кофе выпьем, – предложил Головков, нажимая на кнопку вызова секретарши. – А еще я проверю, готовы ли снимки двух убитых прапорщиков.
– Надо бы все снимки рассмотреть, не только прапорщиков, а и семьи Попондопуло, Овчинникова. – Прокурор замолчал и удрученно покачал головой. – Надо же – все убийства на нашей территории! Совпадение? Нет!
– Значит, и банда живет на нашей территории.
– А если дело обстоит по-иному? Если банда действует по закону волков: живет в одном месте, а убивает в другом?
– Такое тоже может быть. Но распутывать все равно придется нам.
Вошла Жанна.
– Жанночка, нам кофе, пожалуйста, – мне, как всегда с молоком, Сергею Сергеевичу – черный, жгучий, как спирт, еще – сахар, печенье и майора Ерохова с фотоснимками.
Жанна несколько раз кивнула головой, запоминая, что говорил подполковник, словно бы каждый раз утверждая сказанное, улыбнулась, бросила очередной взгляд на элегантного Лысенко и ушла.
– Завидую тебе, – неожиданно сказал Лысенко.
– Чему именно?
– Обаятельная секретарша, уютный кабинет, исполнительные подчиненные, дома все в порядке… Что еще нужно человеку для счастья?
– Э! – Подполковник неопределенно махнул рукой. – Не напоминай мне героя фильма «Белое солнце пустыни». У каждого из нас хлопот полон рот и каждому из нас хотелось бы оказаться в шкуре другого – тебе в моей, мне в твоей.
– Эт-то точно.
– Лучше скажи, когда соберемся на охоту? Сейчас, пока утки и гуси сидят в лиманах, отдыхают перед броском на юг, еще можно взять что-то на шулюм, через неделю будет поздно – птицы уйдут…
– Ты задал правильный вопрос: когда? Вот именно – когда? Когда рак на горе свистнет или несколько раньше?
– Надо обрубить телефоны на три часа, взять ружья, сесть в уазик… За чем же дело стало? – Головков даже головой дернул нервно, ощутив, как в ноздри неожиданно шибанул сладковатый едкий дух пороха, в ушах раздался звон, который всегда возникает от азарта, виски сжало – так захотелось на охоту, что хоть все бросай ко всем чертям, оформляй себе досрочную пенсию и отбывай в лиманы.
Он снова нервно дернул головой, освобождаясь от азарта и некой молодой силы, пробудившейся в нем, сила эта была знакома и Головкову и Лысенко, они считали ее дурной, но ничего не могли поделать, она заставляла их, словно мальчишек, сбивать ноги в кровь, гоняя какого-нибудь обмокрившегося от страха зайца по полям, подниматься в невесть какой ранний час, когда ни один человек в округе еще не думает просыпаться и идти на тягу, мерзнуть, питаться сухарями, пить воду из лиманов, зарабатывать себе язву желудка и кучу всяких других болячек, приходить с охоты домой пустым и ощущать себя при этом счастливым.
– Надо обрубить телефоны, – вялым голосом, окорачивая в себе всякие охотничьи желания, согласно проговорил Лысенко.
В кабинет вошел помятый, с синеватыми водянистыми мешками, вспухшими под глазами, Ерохов, держа в руках пачку фотоснимков.
– Ты чего сегодня такой сердитый? – спросил Головков, мельком глянув на вошедшего. – В троллейбусе кто-то ногу отдавил? Или соседка поутру грубо облаяла?
Ерохов, как и обещал, нарядился в камуфляжную армейскую форму, на мягких, двумя горбиками взметнувшихся на плечах погонах красовалось по одной, окрашенной в защитный цвет майорской звездочке.
– Да-а, – Ерохов огорченно отвел одну руку в сторону, – обнаружились кое-какие неполадки в организме.
– На курорт надо почаще ездить, Ерохов – и все будет в порядке, – Головков ехидно сощурил глаза, – возраст-то уже далеко не мальчика, а мужа.
– Мужа, мужа, – с кислым видом наклонил голову Ерохов, – мужа, которого ждет лужа. – Майор вздохнул, отвел взгляд в сторону, в окно, в котором золотились пожухлой, насквозь просвеченной слабеньким солнцем листвой деревья.
Ерохов думал, что подполковник ничего не знает о его ночном приключении, а подполковник знал. Ночью Ерохов забрался в розарий, где, несмотря на увядание осени, цвели свежие, завезенные откуда-то из Нидерландов розы. Там, за
