на короткой цепочке от старых часов, сунул себе в карман, нашел удостоверение с фотокарточкой, на которой Егорыч был изображен совсем еще мальчишкой. С густой, вьющейся, как у негра, шевелюрой и широким, по-налимьи губастым ртом, также положил в карман – удостоверение может пригодиться.
Во внутреннем кармане форменной куртки нашел деньги. Не бог весть что – шесть розовых пятидесятитысячных бумажек старого образца, триста тысяч, – но не бросать же их: Пыхтин также сунул их себе в брюки.
Примерно полминуты молча постоял над прапорщиками, будто в почетном карауле, потом пробормотал со вздохом:
– Простите, мужики. Ничего личного…
Затем, словно бы раз и навсегда отсекая былое от настоящего, вздохнул еще раз и быстро закидал тела ветками, – неподалеку, в узкой просеке лежало старое поваленное дерево с отрубленными сучьями, сухотье это и пригодилось Пыхтину.
Выбравшись из зарослей, Пыхтин сел за руль уазика, проехал метров триста, свернул на песчаную, девственно чистую дорожку, по которой давно уже никто не ездил, загнал машину на травянистую, с пожухлой коричневой растительностью лужайку, закрыл ее, – вечером он вернется за уазиком с Федорчуком, лишняя машина в их «конторе» никогда не помешает.
Удовлетворенно потер руки – повторил жест Павла Павловича. Поймал себя на этом и настроение у него потускнело – не хотел бы он оказаться на месте Павла Павловича.
Он прошел по колее уазика назад, к своему жигуленку, кое-где подгреб ногой красноватый хрустящий песок, засыпая след машины, отметил, что культурный лесок этот хоть и примыкает к городу, а глух и безлюден, как сибирская тайга, где на четыреста километров – одна деревня, а все остальное глушь, набитая птицами и зверьем, – лесок этот угрюм, тих, здесь не слышно ни одного птичьего писка, как и вообще ничего не слышно – ни смеха, ни шарканья подошв, ни музыки, льющейся из магнитофонов и приемников, угрюмая тишина эта действовала угнетающе и у Пыхтина окончательно испортилось настроение.
В двух местах он затер кровь, вытекшую из Семена Егоровича, но потом махнул рукой – через пару часов она вообще перестанет быть кровью, превратится в сухую черноватую пленку, на которую незнающий человек никогда не обратит внимания.
– Вот и все… Финита! – пробормотал он облегченно, садясь за руль жигуленка, подумал, что имя Грант – тоже плохое для машины, надо будет поискать что-то еще.
Через семь минут он уже выехал на оживленную, тесную от машин трассу. Небо над трассой было высоким, украшенным мелкими, схожими с головками сыра облаками. Настроение начало выравниваться. Пыхтин встал в скоростной ряд и надавил на педаль газа.
Тянул жигуленок резво – старался, – машина была хорошо отрегулирована прежним хозяином, видать, человек тот был умельцем по этой части. Пыхтин, к которому понемногу возвращалось нормальное настроение, стал помыкивать под нос популярную песенку, часто исполняемую по телеящику одним лысым московским толстяком…
Когда Пыхтин приехал домой, Лизка сидела на кухне, – молчаливая, с влажными волосами, – побывала ванной, понял Пыхтин, с серьезными, посветлевшими после сна ореховыми глазами, терла пальцами короткий конопатый нос.
– Отчего такая задумчивая, Элизабетт? – весело спросил Пыхтин, входяв квартиру.
– Ничего, – ответила та без всякого выражения в голосе. – А ты почему бросил меня, оставил одну здесь, – она обвела пальцем пространство, – а? А если бы я у тебя стащила серебряные ложки и половник?
– У меня нет ничего фамильного.
– Но что-нибудь все-таки есть?
– Все, что есть, – на виду.
– Нет, а что бы ты делал, если бы я тебя все-таки обворовала? – с неожиданным вызовом спросила Лизка, обиженно шмыгнула носом, конопушины на ее лице поблекли, и она сделалась привлекательной.
Пыхтин засмеялся:
– Ты на это неспособна, Элизабетт.
– Почему? – Лизка задумчиво потерелила пальцами верхнюю губу. – В детстве у меня был грех – кое-что подворовывала. Однажды у матери сперла десять рублей, в другой раз – наволочку у соседки…
– Наволочку-то зачем? – удивился Пыхтин.
– Под вишню. Мы в брошенном саду набрали много спелой вишни и собрались продать ее у поезда, на вокзале… Коньки как-то сперла в раздевалке. – Лизка продолжала задумчиво теребить пальцами верхнюю губу. – Что еще? Больше не припомню.
– Может, больше и не было?
– Может, и не было, – согласилась с этим Лизка. – Раз я не могу припомнить – значит, не было. А память у меня, замечу, – хорошая. На ее полках откладывается все, даже то, что не нужно.
– Как и у всех, Элизабетт. Есть хочешь?
– Не-а, – мотнула головой Лизка, – я куриных ног натрескалась так, что до завтрашнего вечера уже ничего есть не буду. Да мне много и не надо. – Она вздохнула. – Меня прокормить легко. Я – человек карманных размеров. – Она снова вздохнула. – Дай лучше коньяка!
Пыхтин прошел в комнату, разрядил ТТ, спрятал его в стол. Ящик закрыл на ключ. Глянул на себя в зеркало. Лицо его было спокойным, улыбчивым, чуточку грустным, словно бы он потерпел любовное поражение и теперь оправлялся от него.
– А насчет кассы ты это… серьезно? – прокричала Лизка с кухни.
– Не знаю. Поживем – увидим. А как бы ты хотела – серьезно или не очень?
– Я бы хотела – серьезно. Только без крови.
– Сама себе противоречишь. Серьезно без крови не бывает.
– Ты чего, не боишься крови?
– Как я могу ее бояться? – удивился Пыхтин. – Я же в Афганистане был.
Глава четырнадцатая
Убитых прапорщиков нашли только через неделю. Знающие люди обратили внимание, что над пустынной, пользующейся недоброй славой рощицей начали виться вороны – они то пикировали вниз, в одну точку, то взметывались вверх, словно бы с земли их кто-то спугивал, поднимал в воздух, галдели возбужденно, кружились над деревьями и снова беспорядочно шли на посадку.
«На падаль пикируют, – определили знатоки, – лось там лежит заваленный, либо еще что похуже…» Потом по округе начал распространяться характерный сладковатый запах, в лес отправились любознательные детишки-гайдаровцы, как стали звать бывших тимуровцев, принеслись оттуда с испуганными всполошенными лицами, бледные.
– Там это… это…
– Что это?
– Мертвяки!
В лес выехали Головков и Лысенко, пробыли там недолго – около гниющих тел находиться было нельзя, – в город вернулись озабоченные.
– Как ты думаешь, к нашим бандюганам это имеет отношение? – спросил Головков у прокурора. Несмотря на озабоченность и то, что всего полчаса назад общался с разлагающимися трупами, был он свеж, отлично выглядел, от него вкусно пахло хорошим французским «афтошейфом» – специальным «мягким одеколоном».
– По наглости, с которой совершено двойное убийство, – имеет, по почерку – не знаю, – задумчиво проговорил Лысенко, – не готов пока ответить. Хотя эта вот штуковина, – он приложил руку к левой стороне груди, подсказывает – имеет…
– Ну что,
