будет Грант.
Он подошел к машине, хлопнул рукой по крыше.
– Привет, Грант! Пока буду звать тебя Грантом, дальше посмотрим.
Прапорщики приехали на встречу также на машине, привезли в ящике «лимонки», аккуратно уложенные в деревянные гнезда, будто куриные яйца, две «мухи» – гранатометы, хорошо памятные Пыхтину по афганской поре, два десантных автомата с откидными железными прикладами, – вылезли из своего уазика, пожали Пыхтину руку:
– Привет, Афганец! Долларешники привез?
– Привез. А вы свой товар?
– Сейчас увидишь.
Пыхтин неожиданно усмехнулся:
– Что-то мы перестали доверять друг другу.
– Жизнь такая. По принципу: утром деньги – вечером стулья, вечером деньги – утром стулья. В долг никто ничего не дает и никому не верит. А мы тебе верим.
Зорко глянув в одну сторону, потом в другую, – место для встречи было выбрано грамотно: глухое, ни людей здесь, ни собак не было, даже птицы здесь не щебетали, – Пыхтин достал пачку долларов. Поплевывая на пальцы, пересчитал ее, протянул прапорщикам:
– Прашу!
Семен Егорович цепко ухватил пачку, зашелестел долларами, Павел Павлович, подмигнув Пыхтину, улыбнулся и азартно потер руки:
– Ежели еще что надо по части «пиф-паф» – заказывай!
– Заказы будут, – хмуро пообещал Пыхтин, снова огляделся. Прапорщиков надлежало убрать, такой приказ поступил от Шотоева. Слишком уж легко прощупываемый конец вел к ним, а поскольку прапорщики были людьми вороватыми, из числа тех, кому погоны надо отливать из металла, иначе лямка рюкзака, в котором они выносят за пределы части имущество, слишком быстро перетирает погоны суконные, то они запросто могли попасться.
И первый же следователь раскрутит их так, что прапорщики превратятся в пропеллеры. И трещать будут, как плохо смазанные пропеллеры – выдадут Пыхтина через пять минут. О том, что может быть дальше, Пыхтину даже не хотелось думать.
У каждого автомата, у каждого пистолета, как он знал, имеется свой «паспорт» – пуля, выпущенная из ствола во время контрольного выстрела и помещенная в специальное хранилище. На пуле той – следы, которых нет на других пулях, следы эти, как отпечатки пальцев, неповторимы, – по ним можно выйти и на Пыхтина, и на Бобылева, и на Шотоева.
А чтобы никто на них не вышел, этот конец следовало обрубить и убрать прапорщиков.
– Что, Афганец, может, вечерком пивка хлебнем, а? У бабы Вали?
– Можно и пивка.
– Пиво у нее всегда хорошее, наверное, лучшее в Краснодаре.
– Не разбавляет, вот и лучшее в Краснодаре. – Пыхтин скосил глаза на Семена Егоровича, продолжавшего считать деньги, потом попросил Павла Павловича: – Помоги мне товар в машину перегрузить.
– Нет вопросов, – сказал Павел Павлович, открыл заднюю дверь уазика, вытащил оттуда два автомата, завернутых в промасленную бумагу, передал Пыхтину, сам полез за гранатометами. – Открывай багажник, покупатель, – скомандовал он, выбираясь из нутра уазика, будто из склада. – Чего стоишь?
Пыхтин поднял багажник в своей машине, аккуратно положил на клеенку, постеленную в багажнике и придавленную десятилитровой канистрой, автоматы, принял от прапорщика гранатометы, также аккуратно пристроил.
– Гранаты тоже в багажник? – спросил тот. – Может, в салон?
– Нет, в багажник, тут места в самый раз, – сказал Пыхтин, – вначале сказал, а потом прикинул, войдет ящик в багажник рядом с автоматами или придавит их, – ящик входил нормально, хотя и впритык, – распрямляясь, глянул на Семена Егоровича. Тот уже закончил считать доллары и по лицу его расползлась довольная улыбка. Пыхтин глянул на Павла Павловича. Павел Павлович, поймав улыбку напарника, удовлетворенно потер руки.
– Ну что, договорились насчет похода к тете Вале?
– Договорились, – хмуро кивнул Пыхтин, наливаясь холодной беспощадной силой и какой-то особой, рождающей нетерпеливую дрожь в мышцах, ненавистью, – это ощущение было хорошо известно ему по Афганистану, – протянул руку, чтобы хлопнуть крышкой багажника, но вместо этого стремительно, – движение прапорщики не успели засечь ни один, ни другой, – ткнул Павла Павловича пальцами в верх живота, в солнечное сплетение.
Павел Павлович засипел, давясь воздухом, глаза его от боли сделались белыми, пустыми, невидяще остановились на Пыхтине, тот шагнул вперед, ухватил голову прапорщика обеими руками, резко приподнял и крутанул вбок, в сторону.
В шейных костяшках Павла Павловича что-то громко хрустнуло, он засипел, дернулся в руках Пыхтина и обмяк. Старая с черным, пропитанным потом околышем фуражка слетела у него с головы и, оставляя в пыли след, покатилась в кусты.
Все, с Павлом Павловичем покончено, на него можно вообще не обращать внимания, он больше никогда не будет воровать оружие. Пыхтин выдернул из куртки ТТ, повернулся к Семену Егоровичу. Тот стоял онемевший, грузный, потный, с широко, по-бабьи расставленными ногами и испуганно смотрел на Пыхтина.
«Дурак, тебе бежать надо, а не таращиться на меня», – хотел было сказать Пыхтин, но не сказал, вместо этого наставил на Семена Егоровича пистолет и потребовал тихим жестким голосом:
– Деньги!
Семен Егорович испуганно закивал, в горле у него что-то булькнуло, и он произнес:
– Ага! – Но доллары не отдал, продолжал держать пачку в руке.
– Деньги! – яростно зашипел на него Пыхтин. – Ну!
– Ага, даю, даю, – закивал Семен Егорович снова, поспешно отпрянул от Пыхтина, и тот понял: сейчас прапорщик попробует убежать.
Пыхтин поморщился и нажал на спусковой крючок, целя так, чтобы дуло пистолета смотрело прапорщику в низ шеи. Пуля всадилась точно в то место, которое Пыхтин наметил, вдавила горло внутрь, образовав большую морщинистую воронку, Семен Егорович взмахнул одной рукой, свободной, вторую, в которой находились деньги, не разжал, держал перед собой. В следующий миг прапорщик захрипел и повалился назад, на спину.
Сделав стремительное движение, Пыхтин изловчился, выхватил у него из руки деньги в тот момент, когда пальцы уже начали разжиматься.
– Не по себе кусок захапал, – прежним шипящим шепотом произнес Пыхтин, сунул пачку долларов в брюки. Ухватил Семена Егоровича за ноги, отволок в кусты, бросил там, – еще живого, царапающего пальцами землю, затем бегом вернулся ко второму прапорщику.
Павел Павлович лежал с серым, испачканным пылью лицом и открытым ртом, из которого вытекала тонкая, как магазинный шпагат, струйка крови, глаза закатились под лоб, их не было видно, – была видна лишь эмалевая бель, да красная сетка сосудов, – Павел Павлович был уже мертв.
«Вот и хорошо, – спокойно отметил Пыхтин, – совсем не мучился человек». Оттащил прапорщика к напарнику, поморщился: «А тяжелый, однако, боров. Отрастил себе телеса на пиве с рыбкой…» Проверил его карманы, ничего интересного там не нашел, даже военного удостоверения. Похоже, Павел Павлович ходил к себе в часть, как в курятник, без всяких пропусков, денег тоже не оказалось, видать, все финансовые дела за него решал напарник.
Обшарил карманы Семена Егоровича, нашел ключ от уазика с прикрепленной к нему офицерской кокардой, висевшей, как брелок
