полным полно разных полоротых кривобоких банков, которые сам Бог велел пощипать: слишком уж много они хапнули…
– Все равно надо обязательно быть готовым к крови, а во время операции постараться обойтись без нее. Лучше так, чем наоборот.
– Логично, – наклонила голову Лизка, – но все-таки крови не надо. Я крови боюсь. – Лицо у нее сделалось жалобным, она вздохнула. – Лучше кровь своя, чем чужая.
– Своей крови не боишься?
– Боюсь. Но меньше, чем чужой, – призналась Лизка.
– Сигнализация в кассе есть?
– Есть, но плохонькая.
– Кнопка, педаль?
– Кнопка. Под коленом у кассирши. Черненькая такая кнопочка, похожая на рыбий глаз.
– Кассирша достает ее коленом легко?
– В том-то и дело, что нет. Кнопка расположена высоко, а наша кассирша Нинель Ивановна – коротконожка. Ей для этого надо встать в полный рост и только потом ткнуть кнопку коленом… Иначе она не достанет.
– Очень ценное наблюдение. Молодец, Элизабетт, – похвалил Пыхтин. – Сама подсмотрела?
– Куда мне, – Лизка огорченно помотала ладонью, – Нинель Ивановна пожаловалась.
– Все равно молодец! Ты даже не представляешь, какой ты молодец!
– А-а-а, – вяло и сыто протянула Лизка, – все это пустое. Ни на что такое я не способна. И ты, по-моему, тоже.
– Как сказать, – Пыхтин засмеялся. – Раз уж разговор у нас такой откровенный пошел, я могу, если хочешь, в палатку сбегать, купить чего-нибудь жидкого?
– Жидкого, но крепкого.
– Естественно. Чего хочешь? Коньяк, виски, водка, джин?
– Гульнуть, что ли? – вопросительно проговорила Лизка, вздохнула, – словно бы не замечая Пыхтина, она начала разговаривать сама с собою. Взяла одну пустую банку из-под пива, сдавила своими ладошками. Банка с хрустом сплющилась – ладошки оказались крепкими. – Или не гулять?
– Гульнуть, – сказал Пыхтин.
– Ведь голова потом будет болеть. И кое-что еще.
– Ну, насчет кое-чего еще – вовсе не обязательно.
– Ты что… это самое? – Лизка показала Пыхтину согнутый крючком палец. – Червячок умер?
– Нет, не умер, – Пыхтин отрицательно покачал головой, – еще далеко не умер.
То, что в других устах могло звучать пошло, сально, скабрёзно, у Лизки звучало совсем не сально, скорее, даже наоборот, – звучало, как нечто обыденное, бытовое, почти лишенное каких-либо красок.
– Значит, будет болеть, – убежденно произнесла Лизка, огладила свои коленки, – и ноги будут болеть. Охо-хо, долюшка наша женская…Не приведи Господь вам, мужикам, хоть раз примерить ее на себя.
– Не надо, Элизабетт. – Пыхтин предупреждающе поднял руку. – У нас своя доля… Каждому – свое.
– Ага, как у Гитлера… Ладно, гулять так гулять. Купи коньяка, – попросила Лизка, – только смотри, чтобы тебе клопомора не подсунули. Не то эти новые русские все могут.
– Ну, меня они вряд ли обманут, все-таки я здесь живу. Могу в любой момент объявиться и наказать.
– Мм-угу, – произнесла Лизка и подтянула к себе ноги, обхватила их руками. Пожаловалась: – Что-то со мной происходит, а что именно – понять не могу. Ноги – чужие, руки – чужие, все – чужое.
– Это от пива. Пиво было крепкое.
– Не-а, – мотнула головой Лизка, – пиво здесь ни при чем. Слушай, а я все это, – она обвела пальцем кухню, – не могла во сне видеть?
– Во сне? Вряд ли.
– Тогда я не знаю, что со мной происходит. – Лизка уткнулась подбородком в колени, на лице ее появилось горестное выражение.
Пыхтин отсутствовал недолго – через десять минут он вернулся. Лизка продолжала сидеть в прежней позе, с прежним горестным выражением на лице. Глаза ее были закрыты.
– Что с тобой? – спросил Пыхтин обеспокоенно, поставил на стол бутылку греческого коньяка «Арго».
– Думаю, – ответила Лизка, не открывая глаз. – Думаю, откуда я тебя знаю. Теперь могу сказать точно – я тебя видела во сне. Во сне. И знаешь, когда это было?
– Когда?
– Я была совсем еще соплюшкой, Горбачева звала дядей, хотя какой он мне дядя? Волк тамбовский, и тот ближе. А было это двадцать пятого декабря восемьдесят восьмого года.
– Какого числа? – переспросил Пыхтин неожиданно дрогнувшим голосом.
– Двадцать пятого декабря восемьдесят восьмого года.
– Вот тебе, дедушка, и коржики с маком… Погоди-ка. – Пыхтин стремительно шагнул в соседнюю комнату, снял со стенки старую, бабушкину еще киотку, в которую были вставлены несколько фотокарточек, вытащил одну. Посмотрел, что написано на обороте ее.
– Случилось что-то? – спросила Лизка.
– Смотри. – Он показал ей фотокарточку.
Лизка взяла снимок в руки. На обороте карточки стояла дата «25.12.1988 г.». Перевернула снимок. На нем были изображены три парня в хлопчатобумажной солдатской форме, с орденами и медалями. В середине этой троицы стоял сержант Лешка Пыхтин.
– Двадцать пятого декабря – день, когда мы вышли из афганской молотилки и пересекли границу. Напились мы тогда до чертиков. Вовка Рогозин, – вот он, слева от меня стоит, – Пыхтин тронул пальцем широкое крутоскулое лицо парня, похожего на татарина, с двумя медалями на куртке-песчанке, – даже на ногах не мог держаться, так назюзюкался.
– От радости все?
– От радости, – подтвердил Пыхтин. – Еще бы – живыми вырвались из пекла. Вон сколько людей не вырвалось, а мы вырвались.
– А справа кто? Этот вот, с усиками.
– Стас Мартиненко. Из Сочи. Разведчик из «полтинника», десантного полка.
– Встречаетесь?
– Нет. – Пыхтин ловко выдернул пробку из узкого горлышка «Арго». – Хотя клялись друг другу в вечной дружбе, преданности и прочих мужских… м-м… – Пыхтин помотал рукой, подыскивая нужное слово, но слово не находилось, и он поморщившись произнес: – Прочих мужских пакостях.
– Ценностях, – поправила Лизка.
– Может, и ценностях… Один хрен. Договаривались встречаться регулярно, раз в полгода, как минимум, поминать ребят наших, а на деле так ни разу и не встретились. А потом Вовка сел в тюрьму, – Пыхтин дернул головой огорченно, – и сам я хорош, как гусь лапчатый, – нет бы первым сделать шаг, поинтересоваться, где ребята, что с ними и вообще живы ли они, а я вместо этого воспоминаниями занимался, да слюни пускал… Значит, двадцать пятого декабря восемьдесят восьмого года?
– Я даже не знаю, почему запомнила эту дату. Запомнила, и все.
– Бывает такое: что-нибудь неожиданно врежется в память, ничем потом не выковырнешь… – Пыхтин растроганно поглядел на фотоснимок, засунул его под стекло киотки и повесил на стенку комнаты. – Эх, бить нас некому!
Вернувшись на кухню, сел напротив Лизки. Та невольно поежилась, приподняла плечи углом, виновато сместила взгляд вбок.
– Вот такая я нескладеха: невесть что запоминаю, а потом это всплывает неожиданно.
– А насчет кассы, Элизабетт, идея у тебя хорошая!
– Правда? – Лизкино лицо осветилось слабой улыбкой.
– Правда.
– И крови никакой не будет?
– Вообще-то, в жизни всякое бывает. Очень часто мы задумываем одно, делаем другое, а получается третье. Или даже четвертое. – Пыхтин потянулся, достал с холодильника тонкую ученическую тетрадку, из кармана извлек шариковую ручку. – Нарисуй-ка мне, Элизабетт,
