зуба, цикнула лихо, потом провела ногтем по горлу. – Большие деньги обладают способностью собирать много пыли.
– Как-нибудь о деньгах мы с тобою поговорим отдельно.
– Не надо откладывать на завтра то, чего можно съесть сегодня.
– Ах, Элизабетт, Элизабетт, и чего ты не родилась мужчиной?
– Мне хорошо быть и женщиной. – Лизка фыркнула, некрасивое конопатое лицо ее потемнело – видать, Пыхтин попал в точку, – с независимым видом помотала перед собой ладонью и по-цыпушечьи аккуратно взяла из горки куриных булдыжек еще одну, произнесла жалобно: – Вкусно!
Она хотела бы остановиться, оторваться от еды, но не могла.
– Ешь, ешь, – сказал Пыхтин.
Он раздумывал. План предусматривал постепенную разработку Лизы Фирсовой – не сразу, не в один день, а в три-четыре приема, но он чувствовал, что все переговоры с этим колобком можно провести в один присест, прямо за этой кучей копченых куриных ног и тем закончить «торжественную часть». Лизка не из тех людей, кто незамедлительно побежит в милицию выдавать его. И вместе с тем что-то останавливало Пыхтина.
Ведь если Лизка откажется или даже просто начнет мяться, он должен будет убить ее. Прямо здесь, в квартире. А убивать Лизу Фирсову ему было жаль.
– О чем думаешь? – громко перекусив крепкими зубами куриную кость, спросила Лизка. Она вообще обладала способностью задавать неожиданные вопросы. Взялась пальцами за одно ухо, проверяя, на месте ли находится дешевенькая, с блеклой голубой стекляшкой клипса, потом потянулась к другому уху, помяла его.
– О тебе думаю, – не стал врать Пыхтин.
– Ну-у? – В глазах Лизки возникло новое выражение, она наморщила небольшой упрямый лоб, вздохнула облегченно: клипсы были на месте. – Хорошее думаешь или плохое?
– Не знаю, – признался Пыхтин.
– Очень верно ответил, – сказала Лизка. – Если бы ты сказал: «Хорошее», я бы тебе не поверила. Если б сказал: «Плохое»… тоже бы не поверила.
– Ишь, какая ты сложная девица! – поддел ее Пыхтин.
– А простым ныне бывает только навоз на огороде… Взяли охапку сена, пропустили через корову, получили полкилограмма навоза.
– На навозе вырастили сено…
– И снова пропустили через корову, в результате – опять навоз. А в моем навозе иногда попадается щетина, которую можно превратить в золото.
– По Ильфу и Петрову? Хорошая философия!
– Другой нет. Нас этому научили новые русские. Господин Горбачев, первый и последний президент СССР, ни дна ему ни покрышки.
– Он-то чем тебе насолил?
– Не мне насолил – стране! Кости этого человека, когда он окочурится, выкопают из могилы и развесят по осинам.
– А если осин около его могилы не найдется?
– Посадят. А потом у могил таких людей осины вырастают всегда. Это правило не имеет исключений.
– Чего тебе дался этот пятнистый? Ты же его даже живьем никогда не видела.
– Еще как видела. Когда была вот такой, – Лизка ладонью придавила воздух, показывая, какой она была, – за одним столом сидела. Не знала, с кем я сижу, не то бы плюнула ему в суп.
– Как же это тебя угораздило за один стол с пятнистым?
– А у меня дядя был первым секретарем райкома партии в Ставропольском крае, так что сам понимаешь, – Лизка сделала пренебрежительный жест, – он к дяде иногда заезжал, щи за столом хлебал. Ну и я там иногда оказывалась. Вообще-то, меня рвет от этого человека.
– Меня тоже, – подумав, признался Пыхтин.
– Поборами занимался…
– А все говорили – бессребреник, бессребреник…
– Бессребреник, когда в чужой карман, а когда в свой – еще какой сребреник. Дядя рассказывал, что пятнистый иногда собирал плюнумы в крайкоме…
– Пленумы, – поправил Пыхтин.
– Плюнумы, – Лизка упрямо нагнула голову, будто шла против ветра, – плюнумы! А после общей топтучки задерживал у себя первых секретарей, всех остальных выгонял из зала и сообщал: «Завтра я еду в Москву, в ЦеКа… Кидайте в шапку кто сколько может…» И секретари, особенно те, кто не хотел расстаться с кожаным креслом, кидали. Дядя рассказывал: по многу кидали.
– А если у кого-то не оказывалось денег?
– Такого не бывало никогда. Все знали, зачем их собирает пятнистый. А если не оказывалось, то на следующий день к такому секретарю приезжала женка горбачевская, трясла за хибос и это стоило много больше, чем плюнумные сборы. Тут уже надо было сдавать целый чемодан денег.
Пыхтин не перебивал Лизку, хотя не во всем был с нею согласен, да и вообще, ему было глубоко наплевать на Горбачева – этот человек не был интересен ему совершенно, а уж жена его не была интересна вдвойне. Он никогда не сможет относиться к Горбачеву, как, например, к своим друзьям-афганцам, а к дамам его круга, как к той же Лизке.
В бумажке, что имелась у него, было записано, что отчество Лизкино – Федоровна, образование – десять классов, был указан ее адрес, еще – телефон, по которому конопатую можно было найти на работе.
– Ты ешь, ешь, – снова сказал Лизке Пыхтин, увидев, что та отложила в сторону очередную «ножку Буша», на этот раз недоеденную.
– Не могу больше, – призналась Лизка, – объелась.
– Иначе все запихну за шиворот. Либо сложу тебе в сумку.
– Не могу, – жалобно пробормотала Лизка, – больше не вмещается.
– Эх ты, – пробормотал Пыхтин с некой, отчетливо просматривавшейся досадой, махнул рукой.
Надо начинать прощупывание Лизки – пора понять ее до конца, пора задать вопросы, которые он должен задать, – Пыхтин поморщился, словно бы ему сделалось больно, – лишь бы она ответила так, как надо, лишь бы…
– Вот такая «Эх, я». – Лизка не удержалась, шмыгнула носом.
– Скажи, деньги в кассу вашей плодово-выгодной академии привозят пятого числа и двадцать первого, правильно? – в лоб спросил Пыхтин, глянул на Лизку испытывающе.
– Не только пятого и двадцать первого, но и шестого, либо седьмого, и двадцать второго с двадцать третьим. Обычно деньги выдают три дня подряд. Как и во всех кассах, собственно.
– Как и во всех кассах, – задумчивым эхом повторил Пыхтин. Добавил: – Собственно.
– Что, хочешь сделать налет на кассу? – неожиданно поинтересовалась Лизка и сощурилась ехидно.
Пыхтин засмеялся. Постарался, чтобы смех звучал как можно более непринужденно.
– А почему бы и нет?
– Ты смейся, смейся, но я иногда ловлю себя на мысли, что будь у меня пара надежных ребят под рукой, я бы с удовольствием сделала это сама. Взяла бы тихо, ловко, без крови, так, что комар бы и носа не подточил.
– Без крови нельзя, – серьезно произнес Пыхтин, – где деньги, там и кровь.
– Нет. Что угодно, только не кровь.
– Так было всегда, Элизабетт.
– Но почему же? Полно разных хитрых ограблений, когда в сейфы проникали через пол, через трубы, через тараканьи щели. А сейчас вообще
