показалось, что они только что отъехали от троллейбусной остановки, двухсот метров не одолели, как Пыхтин скомандовал:
– Стоп! Станция Березай, кому надо – вылезай!
– Что, уже приехали? – поинтересовалась Лизка неожиданно разочарованным голосом. – Проще было бы пешком доскрестись.
– Проще, да не очень… Надо ехать, когда везут.
– Это верно, – вздохнула Лизка. – Дают – бери, бьют – беги!
У нее была своя жизненная философия, очень, как ей казалось, верная.
– Ладно, Сократ. – Пыхтин фыркнул.
– Не Сократ, а Цицерон.
Пыхтин не стал спорить, промолчал. Через несколько минут они оказались на его квартире.
– Недурственно живешь, – заметила Лизка, совершив небольшую экскурсию по хоромам Пыхтина, провела пальцем по подоконнику. – И пыли нет.
– Не успел купить… Пыль в наш магазин не завезли. Извини.
– Это у меня профессиональное.
– А ты кто по профессии? – спросил Пыхтин, будто не знал, где и кем работает Лиза Фирсова. – Придира?
Лизка фыркнула:
– Высоко берешь. Так высоко даже вороны не летают. Я – уборщица. – Лизка подхватила кончиками пальцев подол юбки, жеманясь приподняла его, сделала неуклюжий книксен. Потом хлопнула в ладони. – Ну что, потрескаем даров дядюшки Сэма?
– Дядюшка Сэм присылал дары сырые, копчеными их сделали здесь, в Краснодаре. – Пыхтин распахнул холодильник, достал оттуда пузатую бутылку тоника, такую же большую бутылку – кока-колы, две банки пива. – На первый раз обойдешься этим, – сказал он, придвигая пиво Лизке, – а вот для следующего раза я куплю что-нибудь посерьезнее.
Лизка фыркнула по-кошачьи громко:
– А следующий раз когда будет?
– Господи, да хоть сегодня! – не выдержал Пыхтин.
– Сегодня не надо, – решила Лизка, – сегодня обойдемся, а вот в следующий раз – будьте любезны!
Пыхтин поймал себя на мысли, что хоть и некрасива Лизка, хоть и неуклюжа, хоть и имеет бесформенную фигуру, а есть в этой женщине некий покоряющий шарм, который отсутствует у других, – он даже понять не мог, чем же ему начал нравиться этот колобок, и сколько ни пробовал нащупать причину, – так и не понял.
Видать, существовали вещи, понятия, которые были выше простого познания слабого пола, а может быть, даже выше разума. Пыхтин с неожиданным уважением посмотрел на Лизку Фирсову.
Та, словно бы что-то почувствовав, вскинулась:
– Ты чего? – подняла куриную ногу, зажатую в руке, будто гетманскую булаву. – А?
– Ешь, ешь, ничего, – успокоил ее Пыхтин.
Что-то теплое возникло в нем, взгляд помягчел, движения тоже сделались мягкими, аккуратными. Пыхтин знал, что в детстве у него была маленькая сестрица Анечка, которая заболела корью и ее не удалось спасти – слишком уж разрушительно и ужасающе быстро развивалась болезнь, – через несколько дней Анечки не стало.
На похороны Пыхтина не взяли – слишком мал был еще, так что в памяти его она навсегда осталась живой. Честно говоря, иногда у него возникала мысль, что Аня обитает в другом городе, у нее хорошая ласковая семья, дети – его племянники, светлоголовые, как подсолнухи, ребятишки и сестра также вспоминает брата, с которым ее так жестоко и нелепо разлучили.
Лизка ела, как маленький ненасытный зверек – быстро, чисто, без единого звука, она вообще могла быть неслышимой и невидимой: в ней, как понял Пыхтин, было очень хорошо развито чувство опасности, заставляющее ее быть именно такой. Также быстро она осушила банки с пивом.
Пыхтин достал из холодильника еще одну пивную банку, поставил перед Лизкой:
– Больше нет.
Та по-зверушечьи прикусила нижнюю губу – лицо ее приобрело грозный вид, – но долго Лизка не продержалась, прыснула, как ребенок, которому показали палец, потом снова прикусила нижнюю губу, а следом опять расплылась в улыбке.
– А мне больше и не надо, – сказала она, – у меня, как и у всех, тоже есть предел.
– Говорят, существуют люди, для которых нормы нет. Вот Горький Алексей Максимович, был такой писатель…
– Был, – перебила Лизка Пыхтина, перебила и замолчаа.
– Так вот, как всякий зоркий человек, он сказал: «Пьющих людей не люблю, выпивающих уважаю, непьющих боюсь». – Пыхтин произнес горьковскую фразу с глуховатым ударным «о», как это делал сам Алексей Максимович.
Лизка снова засмеялась.
– Непьющих, значит, он боялся? Я их тоже боюсь. А ты, значит, совсем не пьешь?
– Раньше пил, и очень сильно. Сейчас нет – свою бочку выпил и завязал. Слов из песни не выкинешь. – Он помолчал немного, словно бы присматриваясь к Лизке заново. – Хочешь, я скажу, где ты работаешь?
– Ну! – Лизка коротким, в заусенцах, ногтем поддела шлевку пивной кружки, с треском открыла… – Если кто-то заявит, что холодное пиво – плохая штука, того я, как Берия, запишу во враги народа.
– Тоже мне, Берия! – хмыкнул Пыхтин, разглядывая Лизку и соображая, стоит ли ей в лоб сообщать, где она работает, кто у нее родственники и родители, и поколебавшись немного, решил, что одну половину того, что знает, можно сообщить, а со второй надо повременить.
– Ну, и где я работаю?
– В институте, который в народе зовут плодово-выгодным. Правильно?
– Откуда знаешь?
– От верблюда. В нынешнем году я к вам поступал, видел тебя…
Лизка присвистнула.
– И что, не приняли?
– Как видишь. В списках студентов себя я не нашел.
– Хочешь, я тебе помогу поступить, а? Я своим профессорам гениталии перекушу, если они тебя не примут.
– Стоит ли игра свечек?
– Это ты должен решить сам.
Пыхтин вновь поймал себя на мысли, что Лизка способна рождать невольное тепло, уголки рта у него дрогнули, поползли в разные стороны, глаза посветлели. Лизка перемену засекла и неожиданно насупилась.
– Ты чего?
– Ничего.
– А улыбаешься почему?
– Так. Кое-что вспомнил.
– Смеешься? Надеюсь, не надо мной?
– Нет. Я вообще не люблю смеяться над людьми. – Улыбка с губ Пыхтина стерлась, лицо его сделалось хмурым.
– Ну вот, – недовольно сказала Лизка.
– Чего?
– Да лицо у тебя что-то кривым сделалось, по диагонали, с одной стороны на другую. Вот я и подумала, не случилось ли что?
– Ничего не случилось.
– Не объела ли я тебя?
– Никогда не задавай таких вопросов, это неприлично.
– А насчет пития, – Лизка, не слушая его, громыхнула двумя пустыми банками, – не обпила ли?
– Успокойся, не обпила.
Мда, пожалуй, первый раз в жизни Пыхтин столкнулся с тем, что некрасивая неказистая женщина нравится ему. И в чем загадка – непонятно.
– Ну что из того, что я работаю в плодово-выгодном? А знаешь кем?
– Не имею представления.
Лизка хотела было сказать, что главным бухгалтером, но врать не стала.
– Поломойкой в бухгалтерии. Это что, зазорно?
– Совсем напротив.
– Я еще и в кассе нашей бываю, запылившиеся деньги мокрой тряпкой протираю.
– Да ну? – Пыхтин засмеялся.
– Вот те крест! – Лизка ногтем большого пальца правой руки с щелканьем поддела уголок переднего
