их под микроскопом, сопоставил факты, нашел повторения и сделал такой вывод. Один человек из этой бандкоманды владеет автоматом, как портной из ателье высшего разряда швейной машинкой, – это как пить дать афганец, либо кто-то из тех, что успел побывать в чеченской молотилке…
– Есть резон, – подполковник хмуро наклонил голову, – а насчет охотника откуда взял?
– Все оттуда же, – Иванов усмехнулся печально, – охотник никогда не уйдет с промысла, пока не убедится, что все, что можно убить, – убито.
– Это уже из области философии, капитан.
– Скорее, психологии. Я кожей своей, мочками ушей чувствую, что один из налетчиков – охотник.
– Что ж, может быть, может быть…
– Не может быть, а точно, товарищ подполковник. Один из них – афганец, другой – охотник.
– Они все охотники, – мрачно проговорил Головков.
– Не охотники они, а волки. А мы – охотники на волков.
– Хорошее название для большого оперативного дела – «Охота на волков». – Подполковник шевельнулся неловко, потер затекшую ногу – он сидел на краешке табуретки в неудобной позе, одним глазом поглядывая на занавеску, на улицу, другим – на Иванова. – Мы, пожалуй, так и назовем операцию – «Охота на волков».
– Мне нужно ружье, желательно вертикалка двенадцатого калибра и десятка полтора-два патронов.
– Обеспечу, – сказал подполковник, – из своих запасов выдам…Поскольку я – завзятый охотник, очень завидую тому, что ты идешь на охоту, а я нет. – В голосе Головкова возникли и тут же исчезли неясные жалобные нотки, он хотел сказать что-то еще, но вместо этого махнул рукой и пробормотал с плохо скрытой надеждой: – Может, мне с тобою тоже отправиться на охоту, а, капитан? Места здешние я знаю, как дед Мазай своих зайцев… А?
– Нельзя, товарищ подполковник. – Иванов, хорошо понимая собеседника, улыбнулся тихо и твердо. – Вы меня завалите в пять минут.
– Верно. – Подполковник крякнул с досадою, поморщился, словно на зуб ему попало что-то горькое, ссохшийся стручок огородного перца, способный вышибить слезы у кого угодно, даже у трактора с комбайном и у всех домашних и диких животных, вместе взятых. – Единственное что – в плавнях есть гиблые места, топи, туда лучше не забираться. Были случаи – люди с головой уходили в ил…
– И что, не спасали?
– Почему же, спасали, – Головков, словно бы снимая вопрос, приподнял одно плечо, – охота – дело коллективное. Был случай, у нас майор Веретешкин, твой тезка, подстрелил гуся влет, подранил, тот спланировал в плавни… Искать гуся в плавнях бесполезно, подранки обычно забиваются в заросли, будто собаки, затихают там – ни за что не найдешь. Искать – гиблое дело. А он, дурак, решил найти, полез. Ну и угодил в бочаг. Да какой там бочаг, это не бочаг был, а бездонь. Нырнул туда, значит, и… В общем, орать начал. Пришлось бросать охоту. Выдернули, обмыли его, обсушили и, зажимая носы от вони, доставили в Краснодар.
– Что, обделался майор? – Иванов не сдержал улыбки. – Как их распознают, бочаги эти?
– Обычно они бывают покрыты противным зеленоватым парком. В любую, даже самую жаркую пору, от них идут испарения.
– Все понял, намотал на ус, – сказал Игорь, – буду стараться… не попасть куда не надо. Не попаду! Уверен…
– Не горячись, сынку, пока плетень не перепрыгнешь, – голос Головкова сделался недовольным, – вначале не попади, а потом говори об этом.
– А вы, товарищ подполковник, отправляйтесь на охоту параллельно, куда-нибудь в соседние плавни, – посоветовал Иванов. – Главное ведь – сбить с себя нетерпение, спустить пар, уравнять все внутри, а там, глядишь, и дальше жить можно…
В глазах подполковника мелькнуло что-то тоскливое, зажатое, он вздохнул.
– Даже в плавни, расположенные в другом конце Краснодарского края, нельзя, капитан. Мы с тобой вообще не знакомы, никогда не виделись и не слышали друг друга. Ты даже моей фамилии не знаешь…Только тогда от нашей работы может быть какой-то толк. – Головков как-то по-стариковски, устало, словно бы подойдя к последней черте, крякнул, огладил руками колени и поднялся. – Если считаешь, что кого-то из этой банды можно встретить на охоте – поезжай на охоту. Шансов, конечно, немного, один из пятисот, что кого-то там встретишь, но этот шанс есть…
Через два часа Игорю Иванову доставили на квартиру старенькую, но очень справную, – это было видно по ухоженности, по тому, как старательно были протерты свежим лаком приклад и ложе ствола, сам ствол тоже был смазан маслом, смазка была свежая, – вертикалку двенадцатого калибра ижевского производства, а также довольно потертый охотничий билет на имя Егора Егоровича Зерина.
Потертости на сгибах серой, обтянутой простой тканью книжицы свидетельствовали о том, что господин Зерин билет держит в своем хозяйстве не для того, чтобы хвастаться им перед друзьями по застольям в пивных, что он состоит в некой «масонской ложе», причащен на утиной зорьке и умеет нажимать на спусковой крючок дробовика, – это был измочаленный, побывавший в воде, основательно вымоченный лихими южными дождями, высушенный, а потом и выжаренный на добром солнце документ, который не раз держали в своих руках придирчивые инспектора, и потом отпускали владельца с миром, поскольку он ничего плохого для природы не сделал, а ущерб зверино-птичьему миру нанес божеский, допустимый законом.
Иванов остался документом доволен.
– На эту ксиву я что хочешь смогу купить – не только патроны и ошейник для собаки, – сказал он, – но и установку «град» для массовой пальбы по гусям и пару бомб с сонным газом, чтобы не только гусей с лысухами завалить, а и всю охотничью рать, дабы никто не путался под ногами. – Он сунул билет в карман, ловким движением подкинул ружье и поймал. – Вполне, вполне…
…В эти же минуты на другом конце города на охоту собирался Бобылев – колдовал над шестизарядным помповым «винчестером». Не хотел он покупать себе помповое ружье, даже сказал об этом Шотоеву, а купил: заглянул в магазин, чтобы приобрести патроны, увидел ладное, необычного вида ружье с укороченным стволом, попросил посмотреть, взял в руки и расстаться с ним уже не смог.
Бобылев не выдержал, даже улыбнулся, что позволял себе крайне редко, улыбка у него оказалась какой-то детской, да и сам он почувствовал себя в эти минуты каким-то счастливым ребенком…
Через час Бобылев отвез старое ружье отцу. Отец встретил его хмуро, жил он бедно, сын ему не помогал, – спросил бесцветно, голосом, в котором не было ничего – ни непрязни, ни теплоты, словно бы все краски были из него вымыты водой:
– Ну, чего надо?
– Ружье тебе привез. Благодарствую, отец. – На слово «благодарствую» отец удивленно приподнял одну бровь; чем-то ветхим, очень интеллигентным пахнуло от этого старинного слова…
