равнодушно – глянув вслед «драйверу» он мигом понял, в каком состоянии тот находится, и сплюнул себе под ноги.
Через несколько секунд он уже забыл о Федорчуке. Вода в лимане была темной, маслянисто-чистой, такой бывает только глубокая вода; на поверхности ее то появлялись, то исчезали мелкие рябые волны, Бобылев увидев их, довольно улыбнулся: раз начало рябить воду, значит, скоро поднимется ветер. А ветер на утиной охоте – самое милое, самое нужное дело.
Во-первых, при ветре утка не боится никакого шевеления – вообще движения в камышах, ветер валит камышовые стебли во все стороны и скрывает почти всякое, даже самое неосторожное перемещение, а во-вторых, в ветреную погоду утка старается летать низко, держать высоту при сильных порывах ей тяжело, поэтому она буквально подставляет пузо под выстрел…
В штиль же она, как правило, старается набрать высоту, в полете смотрит зорко, все засекает и снять ее бывает непросто. Впрочем, кому как – такой мастер, как Бобылев, все равно снимет: ни проворные, стремительные, как истребители чирки, прозванные местными острословами фантомасами, ни осторожные кашкалдаки – лысухи от него еще не уходили.
Здесь очень важно знать, как быть, куда бить, какое брать упреждение при северном ветре, а какое при юго-западном, Бобылев эти тонкости знал, и знал лучше, чем кто бы-то ни было.
Минут двадцать он провозился с лодкой, накачивая ее небольшим насосом-лягушкой, пищавшим при каждом нажиме, как настоящая лягушка, потом сбросил лодку на воду, погрузил в нее имущество, навесил мотор, хотел было завести его, но передумал – пошел на коротких пластиковых веслах, плоско и бесшумно всаживая в усиливающуюся рябь лимана и цепко засекая всякое движение в камышах.
Вскоре камыши обступили его со всех сторон, густо, он плыл, словно бы в лесу, вслушивался в шорохи, в шуршание и сухой треск переговаривающихся стеблей, краем уха зацепил тревожный вскрик утки, к которой, похоже, подбиралась ондатра, и тут же выпустил его: эта утка – чужая, до нее не дотянуться, – поплыл дальше.
Он знал несколько мест, которые были на виду у всех – настолько на виду, что на них просто не обращали внимания (так на золотоносном севере иногда под ногами у ходока валяется обтерханный, измаранный грязью камень, на деле же оказавшийся куском чистого рудного золота; все видят его, пинают ногами, но не поднимают, поскольку даже предположить не могут, что это – золото), Бобылев же обратил внимание и мог настрелять вальдшнепов на королевский ужин даже на обочине шоссе, по которому густо идут машины. Настрелять же уток проще, чем вальдшнепов.
В одном из таких мест он вскоре остановился, загнал в заросли лодку, сверху прикрыл камышом, кое-где связал стебли, чтобы не расползались и не обнажали блестящее резиновое туловище его «линкора»; сам перекочевал на прочную земляную проплешину.
На проплешине было сухо, на подстилке из камышей можно было спать, не боясь застудить почки, поясницу или легкие; несколькими фанерками был огорожен закуток, куда он поставил крохотный туристический примус «шмель», – здесь будет его кухня.
Разложив вещи, Бобылев взял «винчестер», загнал в длинную трубку магазина патроны, вскинул несколько раз вхолостую ружье, прижал к плечу – проверял одежду – не жмут ли рукава, не давит ли в плечах и положил ружье на камышовый настил. Растянулся рядом – до вечера, до того самого заветного часа, когда утка потянется на кукурузные поля кормиться…
Впрочем, до этого часа тоже можно пострелять, но все утки, которые налетят на него, будут случайные, шальные… А всякая шальная утка мгновенно приходит в себя и шлепается в воду, поскольку хорошо знает: на лимане, особенно в плавнях, всегда можно наткнуться на охотника.
Бобылев зевнул, с хрустом потянулся, ощущая в костях, в мышцах сладкую ноющую тяжесть, словно бы после трудного долгого дня он наконец-то добрался до постели, – ощущениие было такое же, – зевнул еще раз и закрыл глаза.
Он провалился всего лишь в легкую одурь, не в сон, – именно в одурь, в забытье, наполненное тревожным туманом, – как неожиданно увидел отца, смотревшего на него пристально, с сожалением и какой-то скрытой нежностью, через несколько мгновений Бобылев почувствовал себя ребенком, его словно бы унесло в безрадостное полуголодное прошлое, в пору унижений и уличных драк, в которых Юрку Бобылева часто били – эти драки и выработали у него жестокость, – заскулил по-щенячьи тонко, протянул руки к отцу.
Отец сделал навстречу ему два или три маленьких шажка и остановился. Губы его беззвучно шевельнулись, глаза сделались еще более сожалеющими, он что-то сказал, но Бобылев не расслышал слов, и отец исчез так же неожиданно, как и появился, растаял в дымке полусна-полуяви.
Бобылев проснулся, ощутил злость, возникшую у него внутри, пробормотал:
– С-сука!
Некоторое время лежал не двигаясь, слушая, как в ушах звонкими толчками колотится кровь, да что-то тонко, настырно посвистывает.
Потом свист исчез, Бобылев услышал, как недалеко зашумели камыши, раздалось приглушенное гусиное бормотание, и сухие звонкие стебли раздвинулись под грузным, свалившимся с ближайшего облака телом.
«Неплохой дядя прилетел с визитом, – отметил Бобылев, – гусак килограммов на девять, наверняка работает вожаком в какой-нибудь стае, гусынь топчет и горя не знает». Внутри у него словно бы огонь какой зажегся, он потянулся к ружью, но в следующий миг остановил себя: гуся этого ему не достать.
– Но на выстрел ты все равно нарвешься, – пообещал он гусю хмуро.
Повозил языком во рту. Словно бы счищал с нёба некую горечь, перевернулся на другой бок и сплюнул. Интересно, к чему это ему приблазнился отец? К худу или к добру?
Вряд ли к добру, от отца он вообще видел мало добра, даже в ту пору, когда тот мог делать добро. «Уж не подыхать ли старикан собрался? – мелькнула в голове равнодушная мысль. – А что, давно пора…Он вообще на земле, надо полагать, припозднился, труба-то зовет его давным-давно, дозваться никак не может. Так чего же ты, старый хрыч, мне мерещишься? Ведь только что виделись…» Бобылев не нашел ответа на этот вопрос.
В воздухе снова призывно, мгновенно вызвав дрожь во всех мышцах, прошелестело что-то грузное, стремительное, плотное… Освинцовившее от обильной еды тело шлепнулось в камыши, душа Бобылева отозвалась на это призывное шлепанье стоном. Он вновь дернулся было к ружью и опять остановил себя – нет, это была не его птица. Время охоты наступит через час, не раньше.
А пока надо смотреть во все глаза, все слушать, все засекать, примечать, фиксировать каждую утку, а уж гусей – тем более.
Ожидание на охоте – штука, наверное, более мучительная,
