что надо вести себя потише. Ришар возвращается к столу с бокалами шампанского.
Я вдруг спохватываюсь:
— Духовка…
Выскакиваю из-за стола. Я только что, перед самым их приходом включила духовку разогреваться для каплуна, и не помню даже, там ли уже каплун, жарится или все еще в холодильнике. В панике врезаюсь в Анну, которая встала, чтобы сходить за чем-то на кухню.
— Извини… Я не хотела… Духовка…
Я едва понимаю, что лепечу, запинаясь, дрожащим голосом.
— Ничего страшного, Аманда, все в порядке…
Она странно смотрит на меня. Я неловко оправдываюсь:
— У меня духовка разогревается…
Но по ее прищуренным, встревоженным глазам я вижу, что мне не удалось ее обмануть. Я выскальзываю в кухню, опускаюсь на колени перед духовкой, пытаюсь унять колотящееся сердце. Слышу у себя за спиной голос Янна:
— Дождемся Аманду, чтобы чокнуться.
А мне хочется только одного — скрыться, сбежать, не быть здесь, с ними. Духовка нагрелась. Каплун все еще в холодильнике. Я бесконечно долго размещаю его на решетке для запекания, поливаю заранее приготовленным соусом, закрываю духовку. Каштаны добавлю позже, когда каплун будет наполовину готов. Мысленно повторяю себе все эти указания, чтобы держаться за что-то осязаемое, конкретное.
— Вот… я принес тебе фотографию твоих цветов.
Едва распрямившись, я дергаюсь, когда раздается голос Ришара. Я не слышала, как он подошел. Он протягивает мне свой мобильник. Я лишь через несколько секунд, опомнившись, его беру. Узнаю на экране могилу Бенжамена. Белый камень. Памятные таблички. И в середине — громадный букет. Нежные белые цветы с лиловыми пятнышками.
— Это…
Я не заканчиваю фразу. Ришар кивает.
— Те, что ты просила меня ему принести.
У меня по щеке катится слеза, но Ришар делает вид, будто ее не замечает. А может, и правда не замечает, потому что теперь он грустно улыбается и снова протягивает мне свой мобильник.
— И еще вот что сделал, поставил на камин.
Он увеличивает изображение пальцами с сухой, потрескавшейся кожей. Стигматы его столярного ремесла. И я вижу прямоугольник из светлого дерева, на фоне которого выделяются несколько еще более светлых черточек. Лишь через несколько секунд я узнаю лицо новорожденного младенца, с закрытыми глазами, будто уснувшего. Над ним черными буквами курсивом имя. Пять букв. МАНОН.
— Вы идете? — окликает нас Анна.
Мы не отвечаем. Я плачу горючими слезами, стоя перед духовкой с каплуном, а Ришар неловко похлопывает меня по плечу.
— Ты помнишь ее лицо?
Я скорее выдохнула, чем прошептала эти слова, я даже не уверена, что он расслышал. Но он серьезно кивает, и в эту минуту ничего лучше для меня быть не могло.
После этого все как-то налаживается. Я послушно иду к столу, и никто ничего не говорит про мои покрасневшие глаза. Кассандра кладет руку мне на колено, и у меня получается ей улыбнуться. Я следом за другими поднимаю свой бокал шампанского и с облегчением слышу, как Янн произносит:
— За Бена!
«За Бена!» — повторяем мы все, и в наших голосах слышится волнение. «И за Манон», — более робко прибавляет Ришар.
И все повторяют это за ним, кроме меня, потому что у меня перехватило горло. Так лучше — когда мы перестаем притворяться, когда позволяем им присоединиться к нам за столом. Бенжамен и Манон. Даже кот, должно быть, это чувствует, потому что выходит из своего укрытия, и Кассандра восклицает — слишком громко, к ней стремительно возвращается привычный тон:
— А это еще кто?
Я улыбаюсь и не без гордости объявляю:
— Это мой кот. Мой серый кот.
Не знаю, как вышло, что я проронила несколько слов о своем саде. Наверное, они расспрашивали, чем я занимаюсь здесь, посреди леса, и я рассказала про свой клочок земли, про озимые овощи и весенние цветы. Анна — непревзойденная огородница. Так я узнаю, что рядом с домом в горах у нее был огород. Бенжамен много ей помогал, а Янн больше сидел за книгами. И тогда, видя, что она заинтересовалась моими овощами, я упоминаю о записных книжках мадам Юг, которые помогли мне начать, и Анна с горящими глазами просит показать их.
— Все эти дневники — золотое дно…
Она листает страницы, останавливается, разбирает почерк, кивает, когда находит интересные записи.
— Может быть, я снова занялась бы огородом, — говорит она. — У нас есть место за домом. Немного, но вполне достаточно для того, чтобы посадить салат, один или два куста помидоров и лук. Да, лук.
Она щурится, поглаживает обложку записной книжки, и я понимаю, что эта мысль начинает вызревать у нее в голове. Кассандра это одобряет.
— Тогда я буду у тебя учиться. Я никогда ничего не выращивала. Для Блошки это, наверное, будет хорошо.
Разумеется, после этого я не могу не спросить ее про Блошку, как она ее называет, она радостно откликается, и я жалею, что не сделала этого раньше. Я узнаю, что Блошку ждут в конце
