которые касались ее отношения к бураку и корейцам как к восполнимому ресурсу, за который не нужно нести никакой ответственности. Это нашло отражение в дневнике событий союза, листовке «Забастовка на фабрике удобрений Таки № 1», где задавался вопрос: как, по мнению президента, уволенные работники должны прокормить своих детей? И повторялось одно из главных требований: равная оплата одинакового труда японских и корейских рабочих[469].
В то время требования равной оплаты труда были редки, но историк Хориути Минору говорит, что оно стало отличительной чертой рабочих организаций в регионе. В рядах Объединенного профсоюза Бансю, изначально созданного для объединения корейских текстильных рабочих, которые сталкивались с увольнениями, дискриминационной оплатой и плохими условиями жизни на химических предприятиях региона, было большое количество корейцев. В некоторых их отделениях создавались корейские комитеты[470]. Это же сделали и в пункте управления забастовкой на фабрике «Таки сэйхи», который разместился в «Нисисин сятаку[471]», одном из четырех бараков компании. Корейский рабочий Пак Поктон, который являлся заместителем человека, осуществлявшего общее руководство, входил в стачечный и в переговорный комитет. Помимо Пака, еще двум корейским лидерам забастовки, Хаму Килламу и Чхве Гиёлю было поручено организовать корейских рабочих, которые жили в предоставлявшихся компанией домах[472].
После того как был решен вопрос о руководстве, организаторы провели остаток вечера 16 декабря, агитируя поддержать забастовку членов союза и остальных рабочих, которые проживали в бараках. Многочисленные источники сообщают, что, несмотря на все попытки компании сорвать мероприятие, большинство рабочих его поддержали, и забастовка началась на следующее утро[473]. Она продолжалась до утра 23 декабря, когда полиция ворвалась в бывший командный пункт и бараки, а также в «Нисисин сятаку» и арестовала более 200 человек, которых окружила и заперла внутри, разлив по периметру бензин. Полиция стремилась, действуя совместно с местной пожарной бригадой, молодежными дружинами и частной службой безопасности, нанятой компанией, отрезать командный пункт от внешнего мира и заморить голодом участников протест. Они также перекрыли доступ к медицинской помощи. Лишая забастовщиков возможности общаться с внешним миром или с их товарищами, которые приехали в Бэфу для поддержки, компания пыталась не допустить забастовки и представить для истории свою версию событий[474].
Сятаку как алтарь и поле битвы
С помощью привлеченных полицейских компании удалось прервать забастовку, заперев рабочих и других людей, проживающих внутри бараков, и превратив их в легкую мишень. Однако, по рассказам участников событий, штаб забастовки в «Нисисин сятаку» был обустроен заранее, чтобы рабочие, их семьи и лидеры профсоюза могли продолжить борьбу. Даже когда 18 декабря пункт управления забастовкой перенесли за территорию компании на соседнюю судоверфь, бараки оставались не только убежищем, но и центром вербовки, поддержки и заботы.
Свидетельства и заметки в «Сякай ундо цусин» говорят о том, что корейские женщины играли ключевую роль в бытовом обеспечении забастовки. В то время как перепись населения практически никак не учитывала работу кореянок, особенно неоплачиваемую и по дому, отчет о смерти Пака и интервью, которые взяла Ким Лихян, раскрывают, что корейские жены регулярно работали на обширной территории компании: в особняке президента Таки Кумэдзиро в качестве садовников и фермеров и на участках земли по всему Бэфу, принадлежавших семье Таки[475]. В переписи их статус мог быть указан как «не работает», но их работа была необходима компании для сохранения жалких условий труда на ее фабриках и плантациях. Когда началась забастовка, корейские женщины прекрасно понимали, насколько важен и недооценен их труд для «Таки сэйхи». Те, кто взял на себя хозяйственные хлопоты по содержанию бараков во время забастовки, выступили против ужасного к себе отношения со стороны компании, которая должна была все больше полагаться на новые и более интенсивные формы экспроприации и эксплуатации, чтобы преодолеть падение доходов, вызванное крахом глобальной фосфатной индустрии после Великой депрессии.
Интервью и записи о забастовке свидетельствуют, что кореянки и женщины из общин бураку делали все необходимое для поддержания жизни в бараках, превратившихся в командный центр забастовки[476]. Они занимались приготовлением пищи – задачей, которая включала в себя не только готовку, но и доставку продуктов, уборку и присмотр за детьми. Объем ежедневной работы по дому увеличился в разы – ведь надо приготовить достаточно еды для сотен забастовщиков и их семей. Какими историями они делились в долгие часы работы, которая продолжалась далеко за полночь? На каком языке общались кореянки и японоговорящие женщины-бураку? Как они развлекали друг друга, утешали и решали конфликты, которые наверняка вспыхивали в течение этих долгих шести дней и ночей? Что слышали и запомнили их дети надолго после того, как полиция со своими пособниками разгромила их дома и арестовала их отцов?
Возможно, дети запомнили свое участие в забастовке. Согласно ежедневной сводке забастовки, японские и корейские школьники объявили о своей солидарности с бастующими родителями и 20 декабря начали школьные протесты. Они отказывались участвовать в образовательном процессе, который, по их словам, был на стороне компании и землевладельцев[477]. Кобаяси ссылается на выпуск «Сякай ундо цусин» от 24 декабря, в котором говорится о 130 учениках, которые собрались в командном центре забастовки, чтобы разучивать «Интернационал» вместо посещения обычных занятий. После этого группа энтузиастов из 50–60 человек промаршировала до ворот фабрики с красными флагами[478]. Этих детей, которые, по сути, создали собственную пионерию, революционную организацию под руководством «Суйхэйся», полиция не могла ни арестовать, ни задержать для допроса в силу их юного возраста. Однако они угрожали самой легитимности колониальной системы образования, отрицая обещания и социального роста, которые сулила ассимиляционная политика, проводимая в школах[479]. Это также было прямой атакой и на Кумэдзиро, который делал щедрые пожертвования на строительство школ[480]. Школьники нанесли удар «Кодексу поведения в государственной школе» в Бэфу, критикуя роль, которую играло обязательное образование в содействии имперскому проекту и в оправдании эксплуатации, которой подвергались члены их семей[481].
В своих репортажах основные газеты не интересовались причинами школьных протестов и рабочей забастовки на фабрике. Они вместо этого делали упор на ее завершении. Три главные региональные ежедневные газеты, «Осака Асахи симбун», «Кобэ юсин ниппо» и «Кобэ симбун», опубликовали статьи и напечатали фотографии, посвященные окончанию забастовки 23 декабря. Картины каких-то обломков, разрушенных домов, рабочих, посаженных на грузовики перед бараками, и, наверное, самое драматичное, – кореянок, которые плачут, глядя, как арестовывают их мужей, знакомых и товарищей, транслировали только горесть побежденных и ошибочную тактику профсоюза, который, как разъясняли читателям, прибег к насилию, что привело к трагической
