гибели двух их коллег. Такие описания вызывали чувство отчуждения, а не солидарности, особенно с корейскими забастовщиками[482].
Фотографии и интервью о жизни в бараках, которые приводит Ким Рихян, уничтожают эти неглубокие зарисовки[483]. Они показывают, как бараки компании, задуманные для заточения, поздним декабрем 1931 года превратились в школу, общую кухню, медицинский пункт и стали тем, что Кристин Росс, говоря о Парижской коммуне, называла «коллективной роскошью, разделяемой и поддерживаемой всеми»[484]. В отличие от скандальных фотографий с кричащими и рыдающими во время ареста мужей кореянками и в отличие от заголовков, намекавших, что проявленное агрессивно настроенными кореянками и женщинами-бураку насилие привело к гибели и ранениям других забастовщиков, фотографии, которые Ким включила в свое исследование, позволяют переосмыслить рассказы о забастовке, где женщины – всего лишь сторонние наблюдатели.
Ее основательное этнографическое исследование включает снимки совершенно другой стороны жизни в бараках, а также интервью, свидетельствующие о том, что отношения, сложившиеся в бараках, сохранились и возродились в новых формах борьбы, продолжавшейся и в 1970-е годы[485]. Образы повседневной жизни напоминают читателю, что хоть бараки и были задуманы для ограничения рабочих, они оставались местом, где люди растили детей, играли свадьбы и оплакивали смерть, вместе ели и пили, мечтали о лучших мирах и иногда замышляли побег.
Не все это делалось коллективно, но многое не могло быть осуществлено в одиночку. Именно на эти жилища, на этот привычный ритм жизни и отношения опирались профсоюзы, именно их обещали улучшить, формулируя свои требования на языке борьбы трудящихся. Мечты о более высоких зарплатах, выходных пособиях, медицинском обслуживании для членов семей рабочих и более безопасных условиях труда легли в основу их требований – и все это было во имя памяти о погибшем коллеге и объединило людей, взаимоотношения которых вышли далеко за пределы бараков, фабричных цехов или гетеропатриархальных домохозяйств (см. рисунки 5.2 и 5.3)[486]. Денежные пожертвования, еда, письма поддержки, которые поступали от рабочих других объектов компании, – лучшие свидетельства солидарности, пусть ее проявление и сдерживалось введенными полицией ограничениями на перемещения по Бэфу во время забастовки.
Вывод: борьба по оба берега моря
28 декабря 1931 года, менее чем через неделю после того, как полиция Такасаго завершила массовые облавы на бастующих рабочих, газета на корейском языке «Мэиль синбо» сообщила, что больше 40 фермеров-арендаторов с плантации «Таки сэйхи» в Кимдже, провинция Северная Чолла, подписали петицию против недавнего повышения фермой цены на удобрения. Они потребовали от компании вернуть им часть этой завышенной платы, которая была с них удержана[487]. Точное число подписантов неизвестно, поскольку та же самая газета сообщила тремя днями позже, что уже около 70 человек были вовлечены в спор[488]. Проблема была решена при участии главы поселения и посредников[489]. Достигнутое соглашение предусматривало, что компания распределит среди фермеров пшено, закупленное в Маньчжурии, в качестве компенсации за повышение расходов на удобрения, которые не будут понижены[490]. «Таки сэйхи» также пообещала привлекать арендаторов к строительным работам в городке Чинбон, Кимдже, чтобы они могли получать дополнительный заработок[491].
«Кунсан ниппо», газета на японском языке, выходившая в Корее, изложила следующую версию событий[492]. По ее данным, противостояние фактически началось 19 декабря 1931 года. Хотя газета об этом и не упоминала, это было всего через день после начала забастовки на фабрике «Таки сэйхи» в Бэфу. Все произошло в Коса-ри, в том же районе Кемджи, где находился родной город Чхве Гиёля, преследуемого за руководство третьим подразделением фабричного стачечного комитета[493]. Поводом для газетной статьи послужило возобновление спора после встречи представителей фермеров-арендаторов, посредников и представителей компании для окончательного урегулирования 10 января 1932 года. Проблема возникла, когда компания предложила ранжированную систему распределения пшена вместо обещанного ранее равного распределения между всеми домохозяйствами фермеров-арендаторов. Отказ фермеров принять предложенную компанией иерархическую систему оплаты сигнализировал об их несогласии с управленческой тактикой «разделяй и властвуй».
В последующих репортажах говорилось, что устраивающее всех соглашение было достигнуто в конце января, во многом благодаря щедрости Кумэдзиро, но сообщение о поджоге в «Мэиль синбо» от 6 февраля 1932 года наводит на мысль, что, рассказывая о благополучном завершении переговоров, газета выдавала желаемое за действительное[494]. 20 января 1932 года в газете «Кунсан ниппо» вышла статья об аресте 30 фермеров-арендаторов 17 января, после того как более 1 700 человек пришли к офису компании и потребовали личной встречи с управляющим фабрики по фамилии Ямада. Когда им сказали, что его нет на месте, они направились к зданию городской администрации, где в итоге было разбито несколько оконных стекол[495]. В этот день полиция Кимдже произвела 30 арестов. Через два дня после публикации статьи (22 января) арестованным были предъявлены обвинения в организации беспорядков и препятствовании ведению бизнеса[496]. Одиннадцать человек привлекли к ответственности, их имена было во всех газетах. Помимо сообщений о том, что рабочих обвинили и приговорили за поджог, газеты почти ничего не писали о том, что побудило арестантов на эти действия или что побудило 1 700 человек собраться в тот день у офиса «Таки сэйхи». Невозможно с уверенностью утверждать, что эти конфликты были как-то связаны с забастовкой в Бэфу.
Только выпуск «Сякай ундо цусин» от 13 января 1932 года упоминает и забастовку на фабрике «Таки сэйхи», и спор фермеров-арендаторов с «Таки нодзё»[497]. Но, если учитывать, что оба конфликта произошли в одно и то же время и насколько часто рабочие переезжали с фабрики на ферму и обратно, такую связь сложно исключать. Рабочие поддерживали семейные и не только связи, обменивались информацией и жалобами на то, что происходит на их местах работы. Рассказы о смерти Пака в октябре 1931 года, о постоянных угрозах увольнения и принудительного неоплачиваемого отпуска должны были доноситься до Кимдже фабричными рабочими, которых каждую осень присылали для помощи в сборе арендных платежей и займов. Несмотря на то что конфликт в Кимдже не вышел на центральные позиции в истории борьбы фермеров-арендаторов в колониальной Корее из-за своих масштабов и возможного отсутствия связей с союзами красных фермеров на севере, мы должны серьезно к нему отнестись. Ведь этот спор может свидетельствовать о формировании контримперского круга солидарности и обмена информацией, чему в обоих случаях способствовала жестокость «Таки сэйхи».
Два с половиной года спустя, 11 января 1932 года, «Содомэй» и отделение Объединенного профсоюза Бансю объявили, что они достигли соглашения с компанией, и менее чем через год после
