Ивановна». Мое увлечение Бабановой он понимал и даже поощрял его, чувствуя уникальность и неуспокоенность бабановской личности.
Первое письмо от Марии Ивановны я получил 14 февраля 1956 года.
Дорогой Виталий, прежде всего примите самое искреннее и горячее сочувствие в постигшем Вас горе. Достаточно было увидеть хоть один раз Вашего отца, чтобы проникнуться к нему самой большой симпатией и уважением. Такое горе делает человека человеком, в этом единственное если не утешение, то некая «компенсация», другого слова найти сейчас не могу. Я уже прошла через это и знаю, что это такое. Теперь и Вы знаете…
Вы стали невольно «главой» семьи, и в этом для Вас будет много осложнений и ответственности, и опять-таки, это тоже закончит Вашу юность. Не огорчайтесь этим, так нужно, так неизбежно. Простите, что я невольно впадаю в некоторый «выспренный» тон, который мне несвойствен, но сама не знаю, почему так вышло. Может быть, потому, что смерть Вашего отца произвела и на меня тяжелое впечатление. Так жаль людей настоящих, хороших, умных, которые уходят.
Я не писала Вам потому – скажу откровенно, – что пребывание в Баку оставило страшную травму актерского порядка. Вы… все сами хорошо понимали. Говорить об этом трудно и даже писать об этом не хотелось, потому что надо скорее это забыть и постараться как-нибудь начать исправлять испорченное. Поверьте, мне нелегко было быть в положении «бывшего» человека, и я отчетливо поняла это положение именно в Баку, в силу прежде всего незанятости и занятости в старье, которое уже не «котируется» ни мной, ни другими.
По приезде в Москву некто, кто имеет в виду меня стереть с лица земли как актрису, сделал попытку отодвинуть выпуск спектакля «Вишневый сад» еще на год. После этого я обрела ту твердость, которую придает отчаяние и которую я никак не могла обрести раньше, о чем не перестаю жалеть. В результате этой твердости, к которой призывали, кстати, меня и Вы, за что большое Вам спасибо, я временно победила. Говорю «временно», ибо все, что делается для «меня», делается против его собственного желания. Репетируем и должны выпустить в марте – апреле. Это все-таки ничего. Дали Самойлова на роль Лопахина (Евгений Самойлов. – В.В.), это тоже одно из моих давних предложений. Остальные все те же. Макет очень приятный, и если бы на месте Аудина (режиссер спектакля. – В.В.) был Всеволод Эмильевич, то я бы смело смотрела вдаль. Но боюсь всего. О мизансценах уже думаю сама, о музыке тоже и обо всем, что не должно было бы касаться, – тоже. Так и работаем. Но все же, если есть работа, то жить можно, и это, вероятно, наделило меня неслыханным нахальством дать себя уговорить выступить в роли Тани в 1000-м спектакле. Об этом не жалею, хотя неделю перед этим не могла ни пить, ни есть и играла как в тумане. Этот спектакль несколько залечил рану, нанесенную мне в Баку обстоятельствами, я чувствовала себя живой и существующей и кому-то нужной. Представьте, я даже подумала о том, что мне хотелось бы, чтобы Вы, который так страдал за меня в бакинский период, присутствовали на этом спектакле. Самое главное, что мне мешало писать Вам, – это необходимость говорить о том, о чем я только теперь могу сказать. Вы в силу обстоятельств должны были потерять свою веру в меня как в актрису, и это я, понимая, не могла принять так просто. Вот почему я избегала «свидетеля» своего позора. Даже на фотографии, которую я Вам обещала, я написала «бывшему фанатику от бывшей актрисы». Хорошо, что я одумалась и не послала Вам это. Пришлю обязательно, я жду приезда фотографщика из больницы, он долго и тяжело болен. Теперь мне будет легче писать Вам и, если приедете, даже встретиться с Вами, чего я не смогла бы несколько раньше. Ну, вот Вам моя «исповедь»…
В Москве дикие морозы и «ничего взамен». Ни премьер интересных, ни интересных приездов. Будапештская «Сильва» – не бог весть что, и «Порги и Бесс» – скучновато. Других новостей просто нет. Спасибо за Ваше письмецо, буду рада услышать о Вас всегда, если захочется дать о себе знать. Передайте самый сердечный привет и соболезнование Вашей маме.
8. II.56 г. М. Бабанова
С Охлопковым отношения у Бабановой особенно осложнились после «Гамлета». Офелию Мария Ивановна сыграла четыре раза. «Гамлета» играли в помещении Музыкального театра имени К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. Потом уже я узнал от Н.М. Тер-Осипян, что на одном из спектаклей был Молотов и остался недоволен, что Офелию играет немолодая актриса. После его визита Охлопков сразу ввел на роль Офелии молоденькую Галину Анисимову, только начинавшую свой путь в театре. Марию Ивановну не столько занимали околотеатральные пересуды, сколько сам факт вынужденного ухода из спектакля. Гордыня была едва ли не самой сильной чертой ее характера, и она рискнула поехать в Ленинград сыграть в Театре им. Комиссаржевской комедию Дж. Барри «То, что знает каждая женщина», пьесу, которую обещал для нее поставить Охлопков, но не поставил.
Сегодня нет в живых ни Бабановой, ни Охлопкова, и в вечность канула «психодрама» между ними. Судьба дала им обоим не только талант, но и что-то «дьявольское». С истинно бабановским успехом она сыграла француженку Мари в его спектакле «Сыновья трех рек» по пьесе В. Гусева. Ради этой эпизодической роли, писала М. Туровская в своей замечательной книге «Бабанова. Легенда и биография», зрители военного поколения мечтали попасть на спектакль. Но потом что-то разладилось в их отношениях.
Пройдут годы, и театроведы будут объяснять, как крупнейший художник возводил свой «театр Охлопкова», а другой театр, «театр Бабановой», уже не мог продолжаться.
По рассказам Марии Ивановны все было и проще, и гораздо сложнее. Трещина обнаружилась на «Молодой гвардии». Бабанова репетировала Любку Шевцову и, как обычно, была в тревоге. На одной из генеральных (Охлопков показал спектакль Фадееву, когда работа была уже завершена) Фадеев заметил, что возрастно она не годится на роль. Ей немедленно передали, она занервничала. В день премьеры у нее пропал голос. Второй режиссер спектакля, Е. Страдомская (так считала Бабанова), убедила Охлопкова, что «все это фокусы». Он врачам не поверил.
Шел 1947 год. «Холодная война» перешла в быт, искусство сплошь и рядом брало на себя пропагандистские функции, и Охлопков не осмелился отложить премьеру. Он вызвал тогда молодую Т. Карпову, присутствовавшую на репетициях, и в один день ввел ее на роль Любки. У него были диктаторские замашки, и театр он
