теми, кто рядом. Как бы они ни относились к дополнительным обязанностям, которые брали, выполняя ритуалы, связанные с мертвыми – например, «омовение костей», в отношении которого как раз в это время развернулась критика, – они также понимали, что атака на общий доступ к воде с одновременными нападками на их земли угрожает самому образу их жизни: системе ценностей, кулинарным традициям, ритму жизни и традициям взаимопомощи – все оказалось под угрозой, поскольку переживающий кризис японский капитализм гнал их в далекие земли работать на плантациях и фабриках, становиться прислугой, солдатами, полицейскими и рыбаками. Они находили дополнительную сдельную работу, поскольку на их территории было необязательно соблюдать трудовое законодательство. Они были вынуждены отказываться от некоторых развлечений, которые клеймились аморальными или распутными[685]. Как женщины и находившиеся под колониальным гнетом, они испытывали чувство абсолютной безысходности и беспомощности, хотя бордели для солдат, организованные в центрах их деревень, в их школах, на верхних этажах больниц или построенные в их полях, бесчисленное количество жертв во время Битвы за Окинаву, пережитый опыт военных действий на Тихоокеанских островах и ужас американской военной оккупации после капитуляции Японии, наверняка превзошли их самые страшные кошмары.
Борьба против политики огораживания, изъятия, гетеропатриархата и изоляции никогда не велась только в открытую. Если копаться в грязи и корчевать деревья для прокладки труб было способом капитала воспользоваться инфраструктурой для экспроприации водных ресурсов Гинована и создания привилегированного центра накопления и потребления в Нахе, то коллективный отказ молча уступить этому колониальному проекту – напоминание о труде армии безвестных людей, которые все это время придумывали и воплощали в жизнь иные формы взаимодействия между людьми[686]. В области линейного нарратива экспертами являются историки, а не сообщества, созданные под колониальным правлением и для борьбы с ним. Призраки Сатико, Сидзуэ, ее безымянной новорожденной сестры и Цунэко; жители Оямы, боровшиеся против экспроприации с одним из самых могущественных институтов государственной власти; корейские, японские и окинавские жертвы военного сексуализированного рабства, удерживаемые в школах, казармах и гражданских домах с момента начала военного строительства на острове; и десятки тысяч молодых девушек и женщин, погибших во время жестоких войн на Тихом океане, – все они оказались вместе во время потопа, взывая к поминовению и коллективному оплакиванию их душ. Все они, как и живые, рассказывающие свои истории – хранители левых и правых страниц, – подобны погоде: переменчивые, прекрасные, неконтролируемые, неудержимые и опасные для тех, кто легкомысленно проецирует на них свои колониальные устремления.
Заключение. Ожидать. Наблюдать. Утаивать
Пока я писала эту книгу, пережидая пандемию COVID-19 на землях, украденных у людей Кумеяай[687], и после беспорядков, последовавших за убийством Джорджа Флойда, я все время думала: и здесь, и в местах, которые упоминаются в этой книге, государства и капиталисты отнимали у бедных, колонизированных и расово-дискриминируемых людей время, пространства, ресурсы и силы для скорби, набивая собственные карманы и наращивая свои военные арсеналы. В мае 2022 года, в 50-летнюю годовщину возвращения Окинавы под суверенную власть Японского государства, появилась оставшаяся незамеченной новость о продолжении строительства полигона в Хэноко, где земля, по словам журналистки Майи Хиббет, «хранит многочисленные останки» жертв Битвы за Окинаву, для укрепления стратегического потенциала региона[688]. Попрание, растаптывание, постоянное разбивание и затопление костей окинавцев, тайванцев и корейцев, погибших в битве, так же как и костей других людей, считающихся отбросами, по всему миру являются неотъемлемой частью бесконечной войны, которая есть жизнь при капитализме[689]. Извращенность этого мира состоит в том, что корабли, самолеты, солдаты, антропологи, инженеры и другие инструменты войны сначала используются для производства массовых захоронений и тюрем под открытым небом во имя свободы, а затем те же самые люди разграбляют и оскверняют эти самые места, чтобы установить еще более жесткий контроль над пережившими побоище[690]. Иногда скорбящие граждане стран-агрессоров возвращаются на поля прежних сражений ради исцеления, но это приводит лишь к новому витку расхищения и осквернения коренных общин, которые вынуждены принимать бывших солдат и поселенцев, вернувшихся на места своих преступлений[691]. Свидетельства борьбы и господства, о которых я пишу в этой книге, занимаясь исследованиями в институте, непосредственно причастном к ограблению коренных народов, подтверждаются нетерпеливым ожиданием ушедших близких, которое давит на живых[692]. Я считаю это ожидание отрицанием того, что Дионна Бранд называет «эстетикой империализма», а Кэгуро Мачариа – здравым смыслом эстетического опыта современности[693].
Определение, данное настоящему Джиной Ким, – время, в котором «такое огромное количество мертвых, взывающих к оплакиванию, что это грозит победой над жизнью», – подводит итог под тем, как наше «вампирическое» настоящее питается костями наших предков, лишенных плоти, а наших слез и пота недостаточно для их воскрешения[694]. Я продолжаю думать о том, как мне лелеять эти останки, проявляя ответственность перед ушедшими из моей жизни, и кажется, ни они, ни я не обретем покой, пока я не смирюсь со своей неспособностью говорить от лица мертвых. Я понимаю, что эта неспособность неразрывно связана с тем, как колониальное и империалистическое настоящее делает меня – делает нас всех – сопричастными, в той или иной мере, к сохранению эстетики империализма Бранд[695]. Ким настаивает на важности глубокого траура на коллективном уровне, поскольку это является необходимым предварительным условием для повстанческого подъема, который начинается с отрицания позиции государства в отношении определенных смертей и определенных людей как «недостойных скорби и памяти»[696]. Называя вещи своими именами, мы можем противостоять тому, как национальные государства, часто вместе с другими государствами и капиталом, вешают ярлыки на жизни некоторых народов и на политическую борьбу, которую они ведут, объявляя их чуть ли не угрозой всему человечеству[697]. Ким предупреждает, что оплакивание – тяжелая работа, поскольку присутствие мертвых «наполняет настоящее меланхолией»[698]. Наше видение затуманено веками скорби и страхом раздуть костер, поскольку мы не готовы в нем сгореть[699]. Поэтому большая часть накопленного остается на левых страницах учетных книг.
Синдзё Икуо, о работе которого я кратко пишу в главе 7, напоминает нам о фундаментальном ограничении восприятия мира литературы как главного поля битвы за скорбь. Его труды показывают, как требования мертвых иногда проявляются внезапно и неконтролируемо[700]. Он пишет это преимущественно, но не исключительно, в контексте Окинавы, где рассказы, воспоминания и опыт многочисленных войн и других проявлений колониального и капиталистического насилия хоть и подавляются, но всегда остаются рядом: поэты, эссеисты, активисты, режиссеры и выжившие не дают забыть их надолго. Синдзё подчеркивает, что
