связь между физическим проявлением подавленных воспоминаний и коллективной борьбой может быть установлена только на практике, но предупреждает, что первое правило борьбы против сил, утаивающих эти воспоминания от дневного света или пытающихся их присвоить – «
мидари ни сябэранай», «не говорить небрежно»[701]. Он использует это выражение, предостерегая от необдуманных речей, которые подвергают людей опасности. В его работе японский интеллектуал, уверенный в своем праве говорить от имени Окинавы и использовать ее как аллегорию, является главным распространителем необдуманных заявлений. Далее Синдзё отмечает, что дискурсивное покровительство таких интеллектуалов Окинаве является для них ступенькой к новой жизни – которую он определяет как новую «политическую точку зрения» – в качестве прогрессивных деятелей, критикующих Японию и Соединенные Штаты без всякой оглядки на самих себя[702].
На первый взгляд, потоп как символ, предлагаемый Синдзё для описания расплаты, к которой взывают люди, несущие груз неописуемых историй страданий и мучений, и его предостережение от необдуманных речей кажутся несовместимыми. Однако нам лучше удастся понять, что он пытается донести, если мы поставим его творчество в один ряд с трудами других мыслителей – например, Окамото Кэйтоку, который также с настороженностью относился к японским интеллектуалам (Окамото выразился более широко: «люди, которые не живут тут»), не желающим признавать свое изначальное положение как исследователей-колонизаторов.
Этот термин не призван лично кого-то оскорбить, а является критикой концепции объективного анализа, в том числе и в «Сердце Японской империи». Критика начинается с предположения, что революционные планирование и практика, как в исторической ретроспективе, так и в современных условиях, требуют от нас всеобъемлющего признания, а не игнорирования потенциала, скрывающегося за серьезными разногласиями и непримиримостью, связанными с различием наших позиций, – что, по мне, означает постоянное переосмысливание своего положения в мире, а не топтание на одном месте, с которого мы требуем ответственности от других. Объединение различий требует от основополагающего признания того факта, что наше местоположение в этом мире формирует наши предубеждения, нашу сопричастность, нечто, что мы просто не в состоянии увидеть, и ту власть, которую мы не хотим отдавать, даже если произносим правильные слова. Это также заставляет нас выбирать сторону, когда потребуется.
Подвергаемые расовой дискриминации и угнетаемые люди (особенно женщины), появляющиеся на страницах «Сердца Японской империи» в качестве организаторов, идеологов, матерей, революционерок, дочерей, сестер, возлюбленных и скорбящих и живших в кризисные времена после Первой мировой войны, учат нас разрывать фатальный круг неизбежности, очертивший их преждевременную смерть. Описывая их неприятие японского превосходства и понимание того, что протекционистская политика японского государства и капитала была предназначена не для защиты их интересов (а фактически означала необходимость постоянного господства над ними), я воздерживаюсь от соблазна провести прямую линию между их локальными победами и коллективной борьбой. Телеология и линейность не могут выразить всю силу мечтаний, которые стоят за каждым действием, попадающим в анналы истории. Многие из этих мечтаний сокрыты кем-то наподобие синего клерка Бранд, и этот кто-то знает, что на горизонте всегда маячат новые боевые корабли и что опасно открывать шлюзы, потому что это может привести к неосторожным речам[703].
Я билась над тем, как передать важность их борьбы, не давая повода для бравурных нарративов о государстве-нации, империи или капитале. Для этого необходимо осознать позицию, с которой я пишу. Я должна была постоянно задаваться вопросом: как, находясь в научной парадигме сотрудника североамериканского университета, пропитанной соответствующим восприятием истории, трудовых отношений и сведений о дискриминируемых, колонизированных и коренных народах, мне следует писать в своей книге о борьбе мужчин и женщин с японскими конкистадорами, чтобы не воспроизводить эти тенденции? Как я пояснила во введении, книга Дионны Бранд научила меня, что отправной точкой должно быть осознание того, что мое видение ограничено рамками моего положения в академическо-военно-индустриальной системе, которая позволяет мне делать мою работу. Осознание своего положения, каким бы шатким оно ни было, дает возможность начать анализировать и проясняет мне понимание работы с архивами – этими местами разногласий, утаиваний и сокрытий, которым не следует полностью доверять. И я обращаюсь к правым страницам, к которым получаю доступ, как к откровениям, которые меняют меня, превращая в более честного критика мира, в котором я живу.
Знакомство с книгой Бранд «Синий клерк» кардинальным образом изменило мое отношение к взаимосвязи истории борьбы и архивов, позволив высказать невозможность такой четкости повествования, которую требует историческая наука. Размышления синего клерка об утаивании были главной опорой при написании книги. Они научили меня понимать, как описывать моменты скорби, воспоминаний и ожиданий, которые не видны на поверхности, но гневно бурлят прямо под ней. Бранд пишет о работе по сокрытию, которую она (и ее синий клерк, и синий клерк синего клерка) выполняет, следующее: «Я многое оставила невысказанным <..> Я утаила больше, чем написала»[704]. Утаивание и ожидание идут рука об руку. По мере того как синий клерк готовится к новым войнам, она размышляет о видах новых секретов, которые придется охранять. Она напоминает нам, что эти секреты уже были исследованы людьми, сошедшими с фотографий, страниц дневников, пришедшими из других документальных жанров, которые фиксируют жизнь в статике. Разговор между автором и синим клерком (клерк и есть автор) в стихе 16.3 «Музеи и трупы» многое нам объясняет. Автору, жалующемуся на то, что она видит свое тело «мешком мускулов и жира и костей, который гуманисты используют для демонстрации постепенного духовного развития конкретного субъекта, коим мы не являемся», клерк отвечает, что ее взгляд не является ни уникальным, ни авангардным: «Люди живут с этим каждый день»[705]. Далее она говорит, что люди просто не могут смириться с тем, что все время видят вокруг: «Там очень одиноко. Это бездна»[706]. Я отношусь к людям, о которых пишу в этой книге, – чьи имена даже не указаны в архивах, – как к тем, кто заселил эту бездну и тем самым расчистил площадку для более ясного обзора. К ним время от времени присоединяются другие, что, впрочем, не гарантирует сплоченности.
Хотя сплоченность или коллективная борьба никогда не гарантированы, возможности для трансформации открываются только тем, кто желает заселить эту бездну и признает – будучи просто наблюдателем, для начала, – что нельзя получить свободу, следуя за имперской эстетикой. Рут Уилсон Гилмор описывает тяжелую работу по заселению бездны, которую выполняют люди на землях, называемых ее «аболиционистскими территориями»[707]. Она ценит те часто хаотичные, редкие и пьянящие моменты, когда люди и достигают благополучия на собственных условиях. Для тех из нас, кто хочет измениться, изучая так называемые репетиции революции, способность
