собой. Мальцева – Сухаревская произносила слова любви сухим, «канцелярским» голосом, она говорила как бы для себя, и только руки шевелились на коленях, выдавая волнение. Сюжета пьесы уже не помню, но драматизм, ушедший в подтекст, помню отчетливо.
Тысяча девятьсот пятидесятый год, трудное время. Сталин был еще жив. Я учился в университете на юридическом факультете и почти каждый вечер бегал в театр, который обожал. Отец считал, что прежде, чем заниматься театром, надо получить образование, и я «образовывался». Сухаревская была из «любимых актрис». Помню, как она играла какую-то Лялю в пьесе К. Финна «Не от мира сего», Тамару Таганскую в «Яблоневой ветке» В. Добровольского и Я. Смоляка. Роли были полны психологической остроты, но – главное – театр был отдушиной.
Ушедшие в небытие пьесы, не бог весть как написанные, питали Москву, уставшую от трудностей коммунального быта. Люди ожесточенно работали, жилось плохо. Илья Эренбург вспоминал: «Москва или Ленинград казались саратовцам раем, а в Энгельсе с завистью рассказывали о магазинах Саратова». После войны продовольствия не было, а когда оно появилось, стало доступно далеко не всем. Но дело было не в материальных лишениях. Об этом тогда мало говорили. Все было сковано льдом, царила тупость. Радио ежечасно сообщало что-нибудь о Сталине. «Каждый новый том сочинений товарища Сталина входит неоценимым вкладом в идейное богатство человечества», – произносил диктор.
Пожалуй, только театр давал ощущение, что подо льдом течет живая жизнь, живые чувства, несказанные слова, любовь, совесть. Замечательные артисты переводили современные пьесы на свой, особый, человечный театральный язык. В Сухаревской на сцене все было изнутри освещено и одухотворено.
Давно уже нет той Москвы, она перестроена, переименована, ее населяют совсем другие люди, у них совсем другие правила жизни, другие вкусы, а память старшего поколения хранит театр того времени, когда играли Мансурова и Андровская, Тарасова и Зеркалова, Добржанская и Марецкая, когда доигрывала свои роли великая Бабанова. Сухаревская в той старой театральной Москве имела особую репутацию: острой, современной, неожиданной актрисы. Она умела то, что мало кто умел: даже в невыигрышных ролях (ну что такое Мальцева в алешинском «Директоре» – второстепенная роль!) превращать безо всякого актерства кое-как выписанные сюжетные перипетии в человеческую драму.
Сухаревская всегда любила ломать привычные представления. Это ярко проявилось, когда она встретилась с Анатолием Эфросом. В Театре-студии киноактера Эфрос ставил «Гедду Габлер» Ибсена. Спектакль вызвал споры. Критики считали, что это неудача, но все стремились его посмотреть. Традиции исполнения были нарушены. Роль была сыграна так, словно никто ее до Сухаревской не играл. Холодноватое изящество, замкнутое, презрительно высокомерное лицо, копна золотистых волос и облегающее струящееся серое платье по горло. Актриса откровенно не любила свою героиню, она играла опустошенную женщину, намеренно уходящую из жизни, в которой совершила много зла…
Пройдут годы, Сухаревская придет в Драматический театр на Малой Бронной, будет работать с А. Эфросом, мечтать, чтобы он поставил с ней «Вишневый сад», но этого так и не случилось. В этом театре Эфроса волновала только одна актриса – Ольга Яковлева, она всегда была главной героиней спектаклей выдающегося режиссера. Ускользающее очарование и ломкая хрупкость позволяли ей быть на сцене пронзительной, хотя, наверное, не только этим объяснялось пристрастие Эфроса. Однако «Вишневый сад» он поставил не с Яковлевой, а в театре на Таганке – с Аллой Демидовой в роли Раневской – то, в чем было отказано Сухаревской.
Чеховская драматургия прошла мимо нее. Только однажды, в 1954 году, работая в Театре-студии киноактера, Сухаревская сыграла «Попрыгунью», героиню чеховского рассказа. Актриса построила роль, как заметила биограф Сухаревской, критик З. Владимирова, «на контрасте между беспрерывной внешней ажитацией и удручающей внутренней неподвижностью». Ольга Ивановна – Сухаревская быстро двигалась, пела, декламировала стихи, смеялась, кокетничала, а глаза были пустые, лицо – равнодушное, и в голосе была слышна какая-то искусственная нотка. Сухаревская была безжалостна к своей Ольге Ивановне. Ее героиня, приветливая и оживленная, капризная и наигранная, с заламыванием рук и истерическими всплесками, после смерти Дымова не играла раскаяние. Она была и оставалась попрыгуньей.
«Попрыгунья» оказалась единственным спектаклем Сухаревской по Чехову, хотя актриса всегда искала к нему пути, к музыке его слов и человеческих отношений. На сцене Театра на Малой Бронной она создала замечательные роли: «Мать» Чапека, Клер в «Визите дамы» Дюрренматта, Эдит Пиаф в пьесе, которую сама написала (в соавторстве с Е. Якушкиной), – «На балу удачи». Мне помнится, как мы с Галиной Волчек бегали в 60-е годы смотреть Сухаревскую, как были заворожены ее современной манерой игры, редким артистизмом. Она играла резко, остро, поразительно усваивая тип, пластику своих персонажей, дерзко перевоплощаясь изнутри и одновременно оставаясь Сухаревской.
«Визит дамы» – один из лучших спектаклей А. Гончарова. Сухаревская демонстрировала в нем виртуозное владение жанром, сквозь трагифарс проглядывали незаурядная натура и совершенное мастерство. «Мир сделал из меня публичную девку, а я из мира сделаю бордель!» – отчеканивала идею мести Клер Цеханасьян – мультимиллионерша. Спустя сорок лет она приехала в родной город Гюлен, обнищавший после войны, и предлагала миллиард в обмен на жизнь человека, которого любила в юности и который испоганил ее жизнь. Сухаревская делала свое предложение уверенно, зная, что все умолкнут и легко плюнут сами себе в глаза. Актриса играла сильную, талантливую женщину. Ее Клер нравилось наблюдать, как министры и дипломаты вынуждены сносить ее нарочитую дерзость.
В роли было множество неожиданных обертонов и много тоски, иногда хмельной, иногда хамоватой, и сжималось сердце, когда в финале Клер – Сухаревская бесцельно брела по сцене с развевающимися рыже-седыми волосами, похожая на безумную старуху, разваливающуюся по кускам. Что с ней произошло, было очевидно: то, что случилось когда-то с Дорианом Греем – она занесла нож над Иллом (его играл Б. Тенин), а угодила в собственное сердце. Роль Сухаревской была драматичней спектакля А. Гончарова. Отточенная эксцентрика помогала раскрыть эмоциональную сторону ее громадного дарования.
Но «большим актрисам» у нас не везет. Шли годы, менялись привычки, вкусы, уклад жизни, а новых ролей было мало; Сухаревская оставалась верна себе. Утонченная духовность выделяла ее среди «первых» актрис Москвы. У нее всегда на все был свой взгляд, свое видение. Среди нынешнего разгула мнений, ожесточенности, воспаленности, агрессивности, резких, бесцеремонных выпадов, оскорбительных статей, предсказаний, предложений сломать традиции репертуарного театра, заменить его антрепризами, отказаться от единой художественной программы, построить иной принцип театрального искусства: театрально-культурные центры с ресторанами, кафе и дискотеками, – Сухаревская, одна из немногих, в самой себе, в своем искусстве несла черты прочности, стабильности театра. Хотя по натуре она, как никто, была склонна к экспериментам, новизне и
