более что перевод несовершенный! Я переводил вместе с А. Дорошевичем, большим знатоком английского языка. Берновская тогда уже настойчиво «отгоняла» от дома и меня, и Нину Мамиконовну. Дело дошло до того, что она настроила Марию Ивановну выбросить вообще мое имя из книги. Майя Туровская на это не пошла, только убрала фразу «верный рыцарь Бабановой», о чем я узнал значительно позже, когда Туровская передала мне копию рукописи своей книги (она и сейчас хранится у меня). Мария Ивановна уже была в полной зависимости от Берновской и молчала.
Спустя годы, услышав по радио запись мхатовского спектакля с А.И. Степановой в роли Принцессы, она заволновалась. Позвонила мне по телефону, восхищалась пьесой, ее текстом, приговаривая: «Как я могла с ней разлучиться?!» Чувствовалось, что она в смятении. Опять что-то пропустила, прозевала, а время ушло. Уильямса она так и не сыграла.
Помню, она увлеклась пьесой Ж. Кокто «Ужасные родители», переговаривалась с Л.П. Сухаревской, делилась планами. Однажды мы ездили к Л. Зониной, переводчице пьесы, умному и на редкость благородному человеку. Для Марии Ивановны всякий «выезд» становился событием. Тут было все наоборот. В квартире на улице Руставели за чайным столом сидели Л. Зонина, ее матушка, Виктория Львовна, С. Великовский, знаток французской литературы и истории. Шел разговор, неравнодушный, полный юмора и той легкости, которая возникает, когда людей связывают какие-то тайные нити. Марии Ивановне стало явно хорошо на душе, и потом, возвращаясь домой, она еще долго находилась во власти этого вечера.
– Нет, нельзя жить в уединении, – молвила она.
Но выйти из уединения уже не могла.
23 августа 1976 г.
Милый Виталик,
Вы сами виноваты в том, что я не ответила на Ваше первое письмо, ведь у меня не было Вашего нового адреса. Не знаю, застану ли я Вас теперь, но на всякий случай пишу. Вы знаете, какое лето было в Москве – его просто не было. Кроме этого «подарка» я имела два чудовищных приступа холецистита, на это ушло около двух недель – расплата за чрезмерную трату сил за часть зимы и весну. Далее, из-за холода – воспаление тройничного нерва, не говоря уже об общем настроении: на какой сосне повеситься. Из-за невыпуска пьесы Салынского мне не удалось перейти на сцену (из-за отсутствия режиссеров предпочла попробовать сама). Но пришлось в корне менять оформление, и музыку, и костюмы, естественно, и я перерасходовала свои силы. Не знаю, что будет, так как Арбузов требует спектакля, а здоровье требует отдыха, который не состоялся. Вот и все мои «дела»…Я очень по Вас соскучилась, поверьте. Никого не вижу и никому не хочу показываться, очень «небогато» выгляжу. Пишу, как безграмотная домработница, это результаты «нервов», как, впрочем, всегда Вам было известно. Обнимаю Вас и надеюсь, что Ваша жизнь получше моей, и намного. Это нормально.
Дело в том, что Алексей Николаевич Арбузов давно написал для нее пьесу – «Старомодная комедия». Но все не клеилось: ни роль, ни декорации, ни костюмы. В сущности, не было и режиссера. Какой-то юноша-практикант «вел» репетиции. Пьеса казалась Марии Ивановне многословной, она начала ее «кромсать», Арбузов злился, написал письмо в театр, поскольку сам был бессилен уговорить ее не делать этого. Пьеса была уже сыграна в театре Л. Сухаревской и Б. Тениным с огромным успехом, и впервые в жизни Мария Ивановна должна была выступить во втором составе. Роль не получилась, думается, она просто опоздала к ней. Сыграла она спектакль три раза, и это был, что называется, «провал», врагу не пожелаешь его пережить. Зритель устраивал ей овации, Гончаров понимал, что это неудача, но предотвратить ее не решился. Короче – лучше это не вспоминать. Вскоре Мария Ивановна вместе с В.Я. Самойловым, актером театра, записала «Старомодную комедию» на радио, и оказалось, что это одна из лучших ее работ. Чудо бабановского искусства вновь проступило в радиоспектакле, и песенка из «Старомодной комедии» принадлежит к числу ее уникальных созданий.
Арбузова она любила и, когда встречалась с ним, светлела лицом. Как-то я вытащил ее на просмотр в крохотный зал редакции журнала «Искусство кино», там мы встретили Арбузова, он кинулся к Марии Ивановне, был ласков, нежен – с ним была связана одна из лучших страниц ее творческой жизни, а для него она была идеалом. Размолвка на «Старомодной комедии» мало что изменила. Последние годы они редко виделись. Не забыть мне лицо Арбузова на похоронах Марии Ивановны, оно было смято горечью: кажется, это был первый случай, что Алексей Николаевич пришел на похороны.
Шла новая жизнь, совсем непохожая на ту, в какой Мария Ивановна прожила большую часть своей. Теперь М. Терехова снималась в киноленте «Собака на сене», и Ф.Г. Раневская просила Марию Ивановну поговорить с ней о роли. Эфрос делал на телевидении «Таню», и Ольга Яковлева возникла на экране в белой меховой шапочке, похожей на ту, которую надевала Бабанова на сцене. В Москве появились первые видеомагнитофоны, а у нее так и не было телевизора.
19 июня 1979 г.
Милый Виталик,
по совету людей, которые были у нас вчера, я решила не покупать вообще сюда на дачу большой телевизор, даже подержанный. Его обязательно «уведут» зимой, кроме того, наша собачья сырость сделает свое злое дело. Тащить в Москву мне некуда, да и пока я не в «пансионате», воздержусь от излишней траты энергии… Ваша М.Б.
В Театре Маяковского она больше не бывала, последний раз ее привезут сюда в гробу в день гражданской панихиды. До конца жизни оставалось еще четыре года…
У меня возникла мысль убедить Олега Ефремова поставить пьесу Олби «Все кончено» и пригласить Марию Ивановну на главную роль. Идея ему очень понравилась. Года два тянулись поиски режиссера. Я умолял Ефремова позвонить Бабановой, сказать, что все в конце концов будет. Он отвечал: «Подожди. Мне пока не с чем ей звонить». Дело прошлое, я никогда не говорил об этом прежде, но впоследствии был очень уязвлен, что Мария Ивановна не оценила все мои усилия. Берновская, как обычно, плела свою интригу. В своей книге она написала насквозь лживые страницы об истории с постановкой «Все кончено».
МХАТ очень долго искал режиссера, заказывал новый перевод. Вначале было решено, что пьесу будет ставить В. Салюк. По его просьбе я читал пьесу на труппе в большом репетиционном зале во МХАТе (до его разделения) на Тверском бульваре. Народу собралось мало. Отсутствие сердечной авторской интонации отпугивало актеров, да и все знали, что пьеса берется для
