ныне режиссер Ф. Каверин, человек драматической судьбы. Когда-то Охлопков взял «Круг» с целью найти для Бабановой возрастной «переход». Он думал, что она сыграет леди Китти, действительно необычайно выигрышную роль, созданную для «больших актрис», но Мария Ивановна отказалась и в том старом спектакле сыграла молодую Элизабет, как всегда, мастерски, с привычным для нее успехом. Теперь, спустя четверть века, она вернулась мыслями к этой пьесе, решив сыграть леди Китти, и просила Гончарова заказать новый перевод и поставить ее. Он немедленно откликнулся и послал старый вариант пьесы в Управление культуры. Снова началось томительное ожидание.
Дорогой Виталик,
только-только заклеила конверт с письмом Вам – как принесли газету и Ваше письмо. Пришлось выбросить и написать снова. Не знаю, какими словами выразить то, что я чувствую, – Вы действительно «верный друг», верный в несчастии. Вернее, особенно в несчастии, тогда, когда познаются друзья. Бесконечно тронута, и хочется писать об этом без конца, так переполнено сердце. Дорогой дружочек, Гончаров будет добиваться разрешения, так мне передали. Ему я верю. К мысли об одноактных пьесах я никак не могу привыкнуть. Очень все стало для меня сложно. Белль – автор, конечно, «тот», но… подожду присылки американских пьес и не могу еще раз не сказать Вам слова признательности. Моэм, к сожалению, встретил холодный прием (Дубровский говорил о «Круге» в «кругах»), одна надежда на Гончарова. Или придется положиться на волю Божью (если бы на нее!)…Крепко-крепко Вас обнимаю и горячо благодарю за все. Ваша М.Б.
(«Круг» был поставлен уже после смерти Бабановой и идет по сей день, неизменно собирая полный зал. Поставила его талантливая Татьяна Ахрамкова. Премьеру играла Татьяна Васильева, а потом леди Китти стала играть Светлана Немоляева, и всякий раз, слушая текст переведенного мною «Круга», я вспоминаю Бабанову и ее муки в поисках дела.)
Недели через три она писала:
…Я надеялась, что Вы узнаете от Дубровского, что пьеса не разрешена, и поэтому еще не написала об этом… Предпринимать ничего не хочу и не буду. Выясняется, что пьеса весьма сомнительна… Стоит ли рисковать, не имея ничего при себе – ни уверенности, ни сил, ни нервов, ни желания? (И оно угасло за 8 месяцев трепки нервов.) Пусть будет – что будет, а вернее, ничего уже не будет, и с этим надо примириться, взглянув на дату паспорта. Ко всему этому я все время нездорова, наверное, на «нервной почве», потому что никто ничего не находит, а человек все равно болен. Да еще погибает от рака мой пес, и это ужасно. Такова моя жизнь, дорогой Виталик. Крепко Вас обнимаю и благодарю за все. Нина будет в Москве 28, и 29 позвоните ей. Ваша М.Б.
Долгие годы фактической безработицы привели к развитию мнительности, боязни сцены, появлению предрассудков. Мария Ивановна продолжала вести свою, отдельную от театра жизнь. По радио по-прежнему часто звучал ее голос. Передавали то «Ель» Андерсена, то его же знаменитую сказку «Оле Лукойе», то «Маленького принца» Сент-Экзюпери. Радиоработы увеличивали число восторженных почитателей актрисы в новых поколениях, а она жила в отчаянии и предчувствии неизбежного конца.
С немногими «допущенными» она то дружески сближалась, то раздражалась до ненависти, на нее старались не обижаться и, несмотря ни на что, оставались во власти бабановской магической силы. В это время у меня родилась мысль о книге, в которой была бы написана правда не только о ней, но о жизни, которую она прожила вместе со страной. В юности Мария Ивановна рано вступила в комсомол, увлекалась общественной деятельностью, была одним из первых в актерском мире депутатов Московского Совета. И только после 1937 года отошла в сторону. Узнав об аресте Мейерхольда, она замкнулась уже навсегда.
Никто и ничто не могло заставить ее подписать какую-либо бумагу против Мейерхольда или в одобрение закрытия МХАТа 2-го. В годы кампании против космополитизма она оставалась бесстрашной и твердой. Ее молчание, ее ирония по отношению к сталинскому режиму казались опасными. Тер-Осипян вспоминала, как избегала разговоров с Марией Ивановной на политические темы, чтобы не ссориться, поскольку та довольно ядовито посмеивалась над ее постоянным одобрением того, что происходило вокруг.
Еще до войны, в марте 1941 года, Мария Ивановна одна из первых в стране получила Сталинскую премию. Тогда А.К. Тарасова получила премию первой степени, а М.И. Бабанова – второй, и обе актрисы были приглашены в Кремль на вручение. Было это ночью, что-то около часа. Рассказ Бабановой о единственной встрече со Сталиным запомнился: премии вручал он сам.
Небольшой группой они шли по Красной площади, у Аллы Константиновны каблук попал в щель и застрял. Туфлю не могли сразу вытащить. Потом И.М. Москвин на ходу прибивал каблук. Они много смеялись, шутили, наконец дошли до ворот, и началась проверка документов, их проверяли множество раз по пути в зал. Долго потом стояли в зале, ждали… Дверь отворилась, и вошел Сталин. Бабанову поразила его внешность: маленький рост, рябоватое лицо и взгляд – «здесь зверства древнего еще кишат микробы», – любила она повторять ахматовские строчки…
Книгу о Бабановой написал Юрий Александрович Головашенко и прислал ей экземпляр в Москву[17] на прочтение. С Головашенко она была знакома «тысячу лет», принимала у себя, ценила его знания, а книга ей резко не понравилась. «Одни комплименты. Кому это нужно? Если писать обо мне – то всю правду о времени, в какое я жила», – раздраженно говорила она и, мучаясь, написала автору письмо с просьбой книгу не публиковать. Головашенко горько переживал эту историю, но мужественно согласился с желанием Марии Ивановны. Больше они не встречались.
Однажды я привел в дом к Бабановой Майю Туровскую – ранее они не были знакомы – в надежде, что они понравятся друг другу и Майя Иосифовна станет автором книги о ней. Выбор оказался удачным. Книга о Бабановой была написана, опубликована при ее жизни и имела большой успех, сохранив ту редакцию, в какой она легла на стол Марии Ивановне, не сразу и не легко примирившейся с откровенностью, с какой эта талантливая книга была написана.
В одну из встреч Майя Иосифовна предложила ей сыграть «Дядюшкин сон» Достоевского или «Варвары» Горького. Мысль о «Дядюшкином сне» показалась привлекательной, и вскоре М.О. Кнебель начала репетировать. «Черные мысли» были отброшены прочь, и работа закончилась успешной премьерой. Бабанова писала:
Милый Виталик,
сейчас льется дождь, топится печка, и это в разгаре лета! Приходится жить ожиданием осени, которую ненавижу. Ни о чем «хорошем» писать
