весь июль, в августе и сентябре обещают лето. Сумеешь ли выдержать август на даче? Впрочем, надо надеяться, еще увидимся и поговорим. Еще раз за все благодарю и крепко обнимаю. Твоя М.
Гончаров выпустил замечательный спектакль по повести Войновича «Два товарища» с Ириной Печерниковой и Евгением Карельских, потом принялся за «Ванюшиных» (он повторит этот спектакль спустя тридцать лет, что явно делать не стоило). «Дети Ванюшина» в «первом издании» имели огромный успех, это была мощная работа режиссера. Потом в театр пришла Доронина, Гончаров увлекся идеей поставить «Человека из Ламанчи» и искал пьесу для Бабановой, хотя ставить спектакль с ней не собирался.
5 сентября 1970 года она мне писала:
Мне не хотелось заражать Вас черными мыслями и чувствами. Вам своего хватает.
…О своих «делах» говорить и думать не хочу до отчаяния. Я не люблю больше театр – это такой неиссякаемый источник мучений, и мне ясно, что другого для меня не будет. Вот с этим и живу.
«Брожу ли я вдоль улиц шумных…». Это за меня сказал молодой гений, мы же – простые серые смертные – только повторяем то, что сказано больше ста лет назад, какая условная штука – время! Друзей у меня в театре нет, только А.А. Гончаров, и то относительно, весьма относительно. Каждый за себя и о себе. С этим пора давно примириться, и я это и стараюсь сделать. Одно желание – чтобы меня не трогали, не вызывали на «работу», не терзали дразнением того, что могло бы быть, но не состоится никогда. С горем жду пьесу Алешина и слабой даже не надеждой, а гораздо меньше – пьесу Туров «Виза». Якобы для «нас». Копаю землю, пью снотворное, раздражаюсь на «друзей», вот и все. Спасибо, что не забываете. Ваша М.Б.
Благодаря Гончарову началась подготовка репетиций пьесы Алешина «Куст рябины». Драматург и режиссер (на постановку был приглашен Б.А. Львов-Анохин) делали все, что просила Мария Ивановна. Суть нежелания играть в пьесе тщательно скрывалась, хотя была проста: она не любила играть старух (героине было около восьмидесяти лет). Помню, как однажды она прочла сцену из пьесы своим поэтическим голосом, что произвело на меня ошеломляющее впечатление, но при этом добавила: «Ненавижу старость, ненавижу», и я понял, что этой роли не будет никогда.
В письме к Тер-Осипян она писала (11 июля 1970 года):
Естественно и понятно всем, кто читал пьесу Алешина и знает меня, – я не могла сказать «да».
Роль старушки 80 лет «с гаком», как сказано в пьесе, – это первое препятствие и немаловажное, ибо все в пьесе, в тексте построено именно на возрасте. Да и финал – смерть – построен на нем же, так как другой сценической причины нет. Предложение «не играть возраст» – начисто отпадает, так как это было бы понято зрителем, что или актриса молодится, вопреки замыслу пьесы, – или не умеет играть. Последнее верно. И после наше свидание с Гончаровым – мы пришли к выводу – представить Алешину необходимые поправки, если он заинтересован в данном актере и режиссере Львове-Анохине (а он заинтересован). Пожелания мои и режиссера вместе с поправками будут посланы Алешину. Решение – за ним. Не стоит тратить сил на уговаривание меня, так как я лучше всех вас знаю, ЧТО меня ожидает без работы. Театру нужна современная пьеса – это мне ясно, но почему я должна идти на заведомый позор, если автор не переделает возраст и хоть немного характер – вот это меня несколько удивляет. Пьеса была предложена «Современнику» для Волчек – была отклонена. Взял Малый театр, и до сих пор она числится за ним. Это мне сказал Гончаров, которого приглашают главрежем туда. Говорит, что не пойдет. М.б., заставят? В общем – пьеса была не для меня написана и это ясно всем, кто честно и без предвзятости ее читал. Пьесу необходимо переделать теперь же, а не в течение каких-то многочасовых репетиций при исполнителях. Есть вещи, в которых даже самый тупой актер бывает уверен, и поверь, мне очень долго пришлось повозиться с пьесой, без конца ездить в Москву, встречаться с Львовым, Гончаровым, Алешиным (и это все при условии неполучения зарплаты), так что я свое гражданское отношение к делу доказала. Большего сделать я не могу, и от Алешина зависит дальнейшее.
«Дальнейшего» не было. «Куст рябины» не был поставлен ни в одном московском театре.
Между тем поиски работы продолжались. Еще до пьесы Алешина Бабанова нашла пьесу итальянского драматурга Альдо Николаи «Бабочка… бабочка» на трех человек.
Милый Виталик,
только что получила Ваше письмо и вот пишу. Действительно, «все не так просто» в жизни, да и сам боишься сложностей, а они есть, и от них никуда не спрячешься… Живу, если можно это живое слово употребить в данном случае, а по-моему, нельзя. Около трех месяцев жду «прохождения» безвредной и легкой пьески «Бабочка», теперь, наконец, оно есть, а «пыл», хоть и небольшой, угас. Такой ценой достается и так мало, что хочется собрать остатки раздавленной гордости и отказаться от всех этих благ. Что будет? И этого не знаю. Гончаров завяз с «Детьми Ванюшина». При подсчете оказалось, что эта пьеса возьмет около 9 месяцев. Выпуск только в середине мая. Таким образом, если и будут в этом сезоне репетиции, то в самый разгар лета – июнь и конец мая. Зачем это мне? Выпуск все равно в начале будущего сезона. Вот мои «дела». Настроение тупого отчаяния. Ничего не хочу, только бы не мучили, не дергали, не трогали ничем. Мне кажется, что я ничего не умею, ничего не смогу, чувствую себя плохо, много хворала, а от плохого настроения болезни вовсе не уходят… Спасибо Вам, что Вы оказались выше «уколов и обид». Я живу без Нины, с постоянной работницей и двумя собаками. Позвоните мне в любое время, и, если я буду «в порядке», мы увидимся. Сердечный привет. М.Б.
Это писалось в 1969 году, да и в прежних письмах часто упоминалось, что «по просьбе Гончарова звонила Голдобину (ответственный сотрудник Министерства культуры СССР. – В.В.), и не помогло, как видно, до сих пор нет «лита».
После очередной неудачи она вспомнила о «Круге» С. Моэма, который играла когда-то, вскоре после войны, но спектакль попал в постановление «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (26 августа 1946 г.), и «Круг» был снят. Он шел очень недолго и имел огромный успех, ставил его забытый
