трагический удел Эйнштейна в последние годы его жизни. Он ясно осознавал ответственность ученого за последствия применения научных открытий и глубоко тревожился из-за того, к чему может привести освобождение атомной энергии, осуществленное на основе его собственных теорий. «Отвести эту угрозу — важнейшая задача нашего времени», — говорил он еще до войны. В 1939-м физики Вигнер и Силард, опасавшиеся, что Германия создаст урановую бомбу, убедили Эйнштейна написать письмо президенту Рузвельту с предупреждением об опасности. Эйнштейн согласился: он настаивал на установлении постоянной связи между администрацией и физиками, занимавшимися цепными реакциями; нужно было срочно пополнять запасы урана и ускорить экспериментальные исследования. Его рекомендации были приняты. Но совсем скоро Эйнштейн начал опасаться последствий. Уже в 1940-м он говорил, что это письмо стало прискорбнейшим поступком в его жизни. Когда он узнал о планах сбросить атомную бомбу на японские города, он направил Рузвельту меморандум; тот, однако, скончался, так и не вскрыв письма. Эйнштейн не верил, что один человек способен всерьез повлиять на ход истории. Его шаг в 1939 году имел основания: тогда казалось вполне возможным, что Германия первой создаст урановую бомбу. Поэтому он не изводил себя раскаянием. Но противоречие между величием научного творчества и тем разрушением, к которому оно приводит, он переживал мучительно.
Молодым он, несомненно, с головой отдался бы борьбе за мир; он попытался бы так или иначе нейтрализовать изобретение атомной бомбы: но в его распоряжении оставалось лишь очень ограниченное будущее, и он более не мог надеяться найти средство.
Даже когда история развивается без катастроф, есть иная причина, по которой старик не находит в ней удовлетворения: как видно на примере Анатоля Франса, ему трудно идти в ногу с ее движением. Известно, что ему было нелегко принять новый строй. Более того, чаще всего он этого и не хотел: его удерживали собственные идеологические интересы. Слова, им произнесенные или написанные, образ, который он сам создал, составляют своего рода «существование вне его самого», в которое он отчужден. Пожилой профессор сливается с лекцией, которую годами повторяет, с титулами и почестями, что она ему принесла: реформы раздражают его не только потому, что он уже не способен заменить лекцию диалогом, но и потому, что, как он считает, он утратил бы всё, что служило смыслом его жизни. Как и в случае с профессиональной деятельностью, политическая активность старика обременена грузом прошлого. Он часто не в состоянии понять эпоху, слишком далекую от его юности. Ему не хватает необходимых интеллектуальных инструментов. Он сформирован собственной жизнью. Столкнувшись с новыми обстоятельствами, он не может найти адекватный ответ. Сожалея о том, что в 1940 году он слепо упрямился в пацифизме, Геенно, хоть еще не был стар, писал: «В глубине у людей моего возраста живет множество воспоминаний, сковывающих волю». Он не осознал, что слова «война» и «мир» уже не значили в 1940-м того, что значили в 1914-м: есть прожитые опыты, уроки которых устарели, есть абстрактные принципы, которые надо ставить под сомнение, когда обстоятельства меняются. Ален, как и Геенно, стал жертвой своих воспоминаний, когда склонился к коллаборационизму; но также он не захотел взглянуть в лицо ситуации; его сдерживало идеологическое пристрастие: пацифизм, защитником которого он был всю свою жизнь. По той же причине ту же ошибку совершил Бертран Рассел: он поставил выше нынешней реальности то дело, которому служил всегда, и во имя пацифизма призывал Англию к ненасилию перед угрозой нацизма.
Случай Жаннет Вермерш весьма показателен. За все десятилетия — от юности и вплоть до осени 1968 года — ее политическая линия ни разу не изменилась. Безоговорочно верная СССР, упрямая сталинистка, после смерти Сталина она пыталась затормозить процесс десталинизации во Франции и всё больше отрывалась от стремительно меняющегося мира. Пока коммунистическая партия пересматривала свою политику, она цеплялась за прежние позиции. Во время чехословацкого кризиса она поспешила поддержать советское руководство — людей примерно своего возраста, с которыми была лично знакома и в которых для нее воплощалась истина коммунизма. В результате она оказалась изолированной внутри собственной партии; ни один член ЦК не выступил в ее защиту, и ей пришлось подать в отставку. Эта закостенелость, сделавшая ее фигурой прошлого, объясняется также ее идеологическими интересами: она отказалась поставить под сомнение ту сталинистку, которой была, и политику Тореза, с которой была тесно связана. Это нежелание пересмотреть саму себя свойственно почти всем пожилым людям — и причины этого ясны. Ведь, как говорит Гегель, всякая истина — становящаяся; теоретически можно было бы принять и прошлые ошибки как необходимую ступень развития. Но это возможно только в том случае, если у человека остается надежда использовать эту новую истину, проследить ее дальнейшее развитие, обогатиться ею. Когда же будущее отрезано, то упрямое упование на прошлое и отказ пересмотреть его сложившийся образ — не неизбежны, но вполне нормальны.
Мы уже видели это, анализируя исторические общества: независимо от политического строя или партийной принадлежности, старики склонны становиться на сторону консерваторов. Им трудно освободиться от прошлого, которое их сформировало: они смотрят на настоящее сквозь его призму — и плохо его понимают. У них нет ни средств, ни времени, дабы приспособиться к новому; да и собственные интересы удерживают их даже от подобной попытки. Они стараются сохранить статус-кво. Революции вершат молодые, и только если революция институционализируется, они продолжают ею руководить в старости — но тогда их роль чаще всего становится символической, а не деятельной. Политики, как правило, встречают старость низложенными: они воплощали собой определенный момент истории, а история меняется и требует новых людей. В своей книге «Людовик XIV и двадцать миллионов французов» Пьер Губер замечает: «Он оставил после себя великолепный, но уже сморщенный, если не устаревший, образ монархии. Как и многие другие короли, как почти все люди, он состарился, став жестким и скованным». Сам Людовик понимал, что время его ушло, что удача больше не на его стороне: известно его обращение к старому маршалу Вильруа после поражения при Ромийи: «В наши годы, господин маршал, мы уже несчастны». Но он был абсолютным монархом и сохранил трон. А вот «просроченный» министр такой привилегии лишен. История полна оглушительных падений. А поскольку политик чаще всего человек честолюбивый, он тяжело переносит свое низвержение. Мрачное настроение Шатобриана в старости объясняется прежде всего тем, что в общественном смысле он оказался отставленным, исчерпанным. Мне кажется интересным подробно рассмотреть старость нескольких политиков: это всегда сложная драма, в рамках которой пересекаются прошлое личности, ее биологическое состояние, влияние событий и исторические противоцели. Я приведу три примера, в каждом из которых доминирует какой-либо из
