вместе, толком о ней ничего и не узнала. Все наши помыслы были заняты великими, поворотными событиями. Простые разговоры о чем-то приземленном давно казались роскошью, которой можно и пренебречь.
Фон Остерлен посмотрела на меня искоса. Храмовница в чем-то походила на Вонвальта. Временами она бывала угрюмой, особенно в длительных путешествиях: тогда они оба имели привычку подолгу хранить молчание.
– Это долгая история и, откровенно говоря, не очень-то интересная, – ответила наконец фон Остерлен.
Она отвернулась, и я украдкой присмотрелась к ней. Это была женщина из числа тех, кого Вонвальт назвал бы «статной». Примерно одного возраста с ним, а то и моложе лет на пять, но эмоциональное напряжение и тяготы управления крепостью в Пограничье оставили неизгладимую печать на ее чертах. Как и Реси Августа, фон Остерлен казалась суровой и редко снисходила до непринужденной болтовни, во всяком случае, со мной. При этом едва ли кто-то стал бы отрицать красоту ее темных волос и оливковой кожи. От фон Остерлен так и веяло загадочностью и силой, не только физической – а это особенно бросалось в глаза, когда на ней не было доспехов, – это была женщина несгибаемой воли. Я мечтала стать такой же, как фон Остерлен.
– У нас уйма времени, – сказала я. – Почему бы его не скоротать?
По губам храмовницы скользнула улыбка.
– Я вступила в орден святой Саксанхильды примерно в твоем возрасте. Сколько тебе, двадцать?
Я хотела поправить ее, как вдруг осознала, что мне и вправду двадцать лет. Более того, мне двадцать лет вот уже как шестую неделю.
– Проклятье, – выругалась я.
– Что такое?
– Мой день рождения. Я совсем про него забыла.
– Что ж, это упущение, – согласилась фон Остерлен. Повисла неловкая пауза. – И долгих лет жизни, – добавила она.
– Спасибо, – я рассеянно поблагодарила собеседницу.
Я попыталась вспомнить, что делала в этот день. Едва ли это имело значение, но Вонвальт обычно старался купить мне небольшой подарок – но в этот раз он тоже позабыл. Я поняла, что именно это задело меня больнее всего.
– Полагаю, тебе было не до того. Я часто воздерживаюсь от торжеств, хотя… – фон Остерлен улыбнулась, вглядываясь в горизонт. – …но мои люди всякий раз ухитрялись что-нибудь устроить. – На мгновение она унеслась мыслями в прошлое и даже хмыкнула себе под нос. – Я тревожусь за Зюденбург. За своих людей. За Лютера.
Я задумалась, как там Лютер де Рамберт, правая рука фон Остерлен. Он помог нам с сэром Радомиром бежать из Керака, но я не видела его с тех пор, как мы покинули Зюденбург. Как и маркграфиня, он был немногословен, стоек и благочестив.
– Вы вступили в орден святой Саксанхильды, – напомнила я в попытке переключить ее мысли.
– Да, – отозвалась фон Остерлен. – Я получила хорошее воспитание, но была далеко не единственной в семье. Мои сестры избрали для себя ремесла, один из братьев служит в Легионе, командует гарнизоном в Йеликабурге, второй брат погиб в Рейхскриге. До полного набора оставалась лишь церковная служба – это была старая шутка: в Сове, особенно в кругах знати, считалось престижным, если кто-то из детей осваивал ремесло – аптекаря, лекаря или законника, другой поступал в Легион, а третий служил церкви. Это называлось пьолни, «полный набор». – Она пожала плечами. – Орден святой Саксанхильды – боевой орден, но, полагаю, тебе это известно.
Я кивнула.
– И мне пришлось по душе. Я проявила себя в воинских рядах, но еще лучше – в роли командующей. И в храме я сумела произвести должное впечатление.
– Я думала, вы искренне верили, – обронила я.
Я немедленно пожалела о сказанном, потому что фон Остерлен услышанное явно пришлось не по нраву, а мне так хотелось поговорить еще. Но после нашего разговора на балконе Данаи мне трудно было понять ее настроение. Тем более это вполне соотносилось с тем впечатлением, какое она производила на меня. В конце концов, фон Остерлен была умной и расчетливой женщиной. Такие люди редко проявляли религиозное рвение сверх того, что от них требовалось.
– Это было неуместно, – заметила фон Остерлен.
– Простите, – проговорила я с раскаянием. – Просто…
Храмовница досадливо отмахнулась.
– Я поняла, о чем ты. На самом деле я всегда находила утешение в вере. Как ты знаешь… – она вздохнула, явно не желая исповедоваться мне, но, очевидно, не в силах остановиться. – …последние недели оказались для меня крайне трудными. Сэр Конрад столь обыденно, беспечно рассуждает о мраке загробной жизни, словно существование в вечности – всего лишь в качестве добычи для злонамеренных сущностей – не исполнено священного ужаса. По трезвом размышлении я понимаю, почему эти знания недоступны широким кругам.
Я пожала плечами.
– Нам известна лишь малая часть, – сказала я в попытке дать ей какое-то утешение, чего не смогла сделать в Порт-Талаке. – Кто сказал, что не существует в некой форме священных сфер, где обитают Нема или Дети? Быть может, они сокрыты глубоко в пространстве или в ином измерении. То, что мы видели, не назвать приятным, но это единственное, что мы видели.
Фон Остерлен печально улыбнулась.
– Ты рассуждаешь как он, замечала? – Она кивнула в направлении Вонвальта.
– Неудивительно, – согласилась я. – Я провела в его обществе больше времени, чем с кем-либо еще, за исключением разве что Дубайна, – добавила я с ноткой уныния.
– А что же ваши… отношения? – Фон Остерлен недвусмысленно приподняла брови.
Я пожала плечами.
– Я не знаю, что происходит у него в голове. По правде говоря, я и в собственных мыслях не разберусь. Он уже не тот человек, каким я знала его пару лет назад. И даже пару месяцев назад. Каждый день, проведенный с ним, готовит новые ужасы. Я почти не сплю, боюсь проснуться и увидеть какого-нибудь злобного духа у кровати. Или демонов, жаждущих разорвать меня на части. Иногда я с трудом заставляю себя поесть. И кажется… нам этого не преодолеть, и конца этому не видно. Не уверена, хватит ли мне сил на ближайшие недели и месяцы – едва ли это все разрешится быстрее. И мои мысли о нем неотделимы от… – я обвела рукой вокруг. – Всего этого. От нашей миссии. Нашей цели, нашей единственной цели. Сэр Конрад поглощен мыслями о Клавере. И ни на что иное места не остается. И, скажем прямо, так, наверное, и должно быть. Но я не сэр Конрад. Мои мысли скачут с одного на другое, как лягушка по кувшинкам.
Фон Остерлен медленно покачала головой.
– Сомневаюсь, Хелена. Мы должны находить время и потакать своим слабостям. Своей человеческой природе. Мы же люди. Даже в Зюденбурге, самом суровом месте, какое
