а точно ли завершение? Предвидение вроде пообещало мне продолжение, но как-то очень уж неопределённо. Похоже, включение моего дара в семейную магию тоже как-то на него повлияло. И у Левенгаупта теперь не спросишь…
— Кстати, Борис Григорьевич, а что будет с Мартыновым и Курдюмовым, когда тайные вам их вернут? — вернулся я к делам дня текущего.
— Хм, — ненадолго призадумался пристав. — Дело Мартынова в суд передавать надо, только вот без этого «Ивана Иваныча» оно какое-то куцее получается… А на Курдюмова без того же «Ивана Иваныча» у меня, выходит, ничего и нет, отпускать старика придётся.
Да, интересный поворот получился. И правда же, без этого «Иван Иваныча» дело теряет стержень, почти что рассыпаясь на глазах. Курдюмова тогда точно выпускать надо, он как бы вообще ни при чём оказывается, да и дело воришки Мартышки в суде будет смотреться как-то нелепо. Так, может, и пёс тогда с ним, с тем делом?
— Знаете, Борис Григорьевич, — ещё чуть-чуть подумав, начал я, — а давайте, я с Мартыновым на мировую пойду? Люди мои и так дурака поколотили, тулуп его и шапку Плюснин утащил, вот ещё десять рублей отдаст мне в счёт возмещения ущерба и чтобы прибытка от воровства своего не иметь, да и пусть катится на все четыре стороны?
— Ох, Алексей Филиппович, воля ваша, но я, признаться, не против, — вздох облегчения пристав, конечно, скрыть попытался, но не сильно в том преуспел.
Шаболдина я понимал — моё предложение избавляло его от тягостной необходимости иметь бледный вид в публичном судебном заседании, где при таких-то обстоятельствах и защита над губными от души покуражится, и обвинение предпочтёт губной сыск дурачьём выставить, чтобы самим насмешек защиты избежать. Мне такое унижение Бориса Григорьевича совершенно ни к чему, да и самому выступать в заседании по этакому делу уж точно не в пользу. Пристав пообещал уладить все могущие возникнуть вопросы с начальством, на том я губную управу и покинул.
До обеда мы с Варварушкой и Андрюшенькой погуляли, снова выкатив коляску со двора, а, выбравшись из-за обеденного стола, я удалился в библиотеку, где и просидел до позднего вечера, обложившись всеми имевшимися у меня справочниками по артефакторике, а уж этого добра в моём доме хватало — считай, всё, что было издано в цивилизованном мире за последние лет тридцать на русском, немецком и латыни. Уж больно нехорошие мысли посетили мою голову, когда Мякиш отказал мне в возможности увидеть рисунки «Иван Иваныча». Ну, не сам Мякиш, понятно, а Палата тайных дел.
Из библиотеки я вышел с распухшей головой. Нет, в общих чертах я и без того понимал, что никакие артефакты, для выделки которых пригодилось бы цветное, в том числе и чёрное, стекло, не стоят того, чтобы пытаться их выкрасть, но теперь я убедился в том полностью, окончательно и бесповоротно. Таких артефактов оказалось одиннадцать видов, но два из них давно и безнадёжно устарели, и если представляли собой какую-то ценность, то исключительно музейную, и то далеко не первого ряда. Ещё четыре вида были артефактами копеечными, обладание коими никого не обогатит, а остальные пять относились к промышленным, в быту не используемым, и тоже не самым дорогим. Значит, речь идёт о чём-то таком, чего в справочниках нет.
Мысленно отпустив в адрес Палаты тайных дел несколько недобрых и совершенно неприличных слов за то, что не подпускают меня к столь интересной загадке, я тут же получил от предвидения прошение о реабилитации в виде понимания, что никуда тайные не денутся — рано или поздно сами ко мне придут, сами же помощи и попросят. Надо мне оно или нет, это уже другой вопрос, но тут уж как получится…
Спать я лёг, уже полностью успокоившись. Придут ко мне тайные, не придут, это уж точно не в ближайшее время. Уже через три дня настанет Страстная седмица, а за нею Пасха и Светлая седмица, и какими-то очень уж серьёзными делами в эти две седмицы никто занят не будет…
[1] См. роман «Семейные тайны»
[2] 1 полуштоф = 0,615 литра
[3] 1 шкалик = 1/10 полуштофа = 0,0615 литра
Глава 9
Грандиозные планы
Итак, большинство тех, кто посчитали нужным высказаться, проголосовало за выкладки по средам и субботам. Значит, так тому и быть.
И ещё: со следующей проды на книгу будет открыта подписка.
Ваш автор
Страстная седмица в этом году оказалась тягостной, и не в одном только строгом посте и общей сдержанно-скорбной атмосфере воспоминания Страстей Господних тут дело. В Страстной понедельник умерла Любаша, жена Вани Лапина, моего гимназического хапника, затем первого моего ученика, а потом и незаменимого помощника в обучении артефакторов. Дочку родила, а сама в тот же день и угасла. Что за беда приключилась с Любашей, я не представлял — как в этом мире обстоит дело с родильной горячкой, [1] я не знал, но почему-то считал, что лучше, нежели оно было в истории мира моего. Поговорив после похорон с Андреем Васильковым и Лидой, узнал, что по рождении у Лапиных первенца доктора настоятельно советовали супругам повременить со следующим ребёнком, однако Иван с Любой то ли не вняли, то ли так уж у них сложилось…
Как-то утешить Ивана в его горе все мы, конечно же, пытались, но не так оно оказалось и просто. И горе само по себе то ещё, и трудности за ним на парня свалятся немалые, да и после слов отца Маркела, что раз Господь прибрал рабу Свою Любовь на седмице, когда мы вспоминаем Страсти Его, то явил тем её бессмертной душе Свою особую милость, и сказать было больше как бы и нечего. Куда больше мы смогли помочь Ване делом — сестра его с мужем взяли его с обоими детьми жить к себе, а то там и старший-то ещё младенец, а тут и младшая только-только родилась, одному ему с ними не управиться, я дал двести рублей. Да, сестра с мужем у Вани более чем зажиточные, сам он тоже не бедный, но я всё-таки считал себя обязанным хоть как-то помочь. В общем, Пасху я в этом году ждал сильнее, чем когда-либо раньше, и встретил её, преисполненный ожиданий чего-то лучшего.
Уже сама погода показала, что ожидания мои не беспочвенны — если вся Страстная седмица была пасмурной и ветреной, то на Пасху весь день светило и пригревало солнышко, да и на
