Мертвые земли Эдеса - Софья Шиманская

Орхо вскинул бровь и хрипло хмыкнул.

– Выдержишь, – согласился он и слегка склонил голову, словно оценивая Луция, – но не знаешь. Обратно не повернешь.

– Нет! – Дверь пронзительно скрипнула. Рада влетела в дом и с криком вклинилась между Орхо и Луцием. – Не надрывай его тень. Так нельзя!

Орхо одарил ее презрительным взглядом. Что-то неуловимо изменилось в нем. Осанка ли, глаза или голос, но это заставило Луция вспомнить, кем он на самом деле был. Так смотрят те, кто познал вкус власти.

– Не припомню, чтобы я спрашивал тебя, иверийка. Вздумаешь указывать нам? – тихо сказал он, заставляя Раду сжаться. Он взглянул на Луция поверх ее головы. – Ты хочешь этого, Эдера?

На губах Орхо была улыбка, а в голосе – не было.

– Так надо, – процедил Луций, борясь с накатывающей слабостью, – просто хоть раз послушайся меня и сделай то, о чем я прошу.

– Хорошо, Эдера, – едва слышно отозвался Орхо, а потом повернулся к Раде. – Это его воля. Теперь пошла вон.

Она подчинилась. Моментально. Вышла за дверь, ничего больше не сказав. Луций подошел к Орхо, борясь с желанием опереться на него.

– Ты должен будешь уйти. И не возвращаться. Поклянись.

– Мне нечем клясться, Эдера.

– Ты был должен мне за спасение жизни? Ну так спасешь мою. Считай, что это уплата долга. Ты не нужен мне здесь.

Орхо убрал пряди с его лица, не касаясь кожи.

– Будет больно.

Луций сглотнул. Страх выбивал пол из-под ног, скручивался узлом в ребрах. Он задержал дыхание. Зажмурившись, расчертил печать и выдохнул заклинание.

– Начинай.

Первые два каменных шипа разбились об кожу. Третий пробил плечо насквозь.

Боль застилала глаза. Тавро горели, не выдерживая напора. Луций смотрел прямо перед собой, силясь молчать, пока крик разрывал его изнутри. Позволил себе лишь короткий выдох.

Орхо не смотрел на него.

– Мне продолжить?

– Да.

Удар пришелся в живот. Шерсть туники стремительно пропитывалась кровью, тяжелела. Ноги ослабли, и тело безвольно повисло на острой опоре. Печать Храбрости все же была хорошей идеей. Наркотическая, маниакальная уверенность выхватывала из мрака угасающее сознание и не давала задохнуться в агонии. Боль должна была остаться. Боль снилась ему. От нее нельзя было спрятаться.

Острая пика разорвала грудь. Хрустнули ребра. Луций попытался вдохнуть и не смог. Пробило легкое.

– Они должны поверить, – мысли путались, вырывались толчками с кровью, – я выживу. И ты выживешь. Нельзя оглядываться на того, кто идет за тобой из мертвых. Ты оглянулся. Не оглядывайся.

В глазах потемнело, очертания комнаты размылись, поплыли пятнами. Странный, чуждый холод полз по позвоночнику, щекотал нервы и опутывал тугой легкостью, из которой все меньше хотелось вырываться. Луций ловил ртом воздух. Безрезультатно. Жизни оставалось меньше чем на четверть часа. Хватит, чтобы поспела помощь.

– Уходи. Сожги здесь все.

– Жестокий и безумный, – Луций почувствовал прикосновение пальцев к лицу, – как и должно. Я уйду, обещаю. Береги иверийку. Она знает, как меня найти.

Щеки коснулось острое лезвие. Легко прорезало кожу. Оставило тонкую, едва ощутимую на фоне агонии царапину.

– Ты сказал, если я не верну твой коготь, ты достанешь меня из-под земли. Заберу его с собой. Вернись за ним, когда примешь решение.

Луция ослепило и обдало жаром полуденного солнца. Безжалостный бледный огонь пожирал его дом. С треском крошился камень, взвивался с яростными искрами в небо. Высоко. Должно быть, это видел весь город.

Языки пламени осторожно, едва касаясь, гладили кожу.

Орхо ушел. Не оглянулся.

20

Глупость или измена

Мир поглотила боль, и эта боль была хороша. Знакомая, уже родная, она грела и убаюкивала.

Он слышал голоса – взволнованные, успокаивающие, спорящие. Они уходили. Снова возвращались. Он видел золотое сияние через закрытые веки, чувствовал магию кожей.

Кто-то крал его боль. Луций потянулся к ней и вернул усилием воли. Но боль снова отобрали.

Это повторялось раз за разом, пока он наконец не сдался.

Луций очнулся. Свет словно сыпался в глаза сухой пылью. Он, щурясь, осмотрелся. Белое помещение без окон. Единственное украшение – выгравированные на стенах заклинания. Какие-то из покоев Тиберия. Около кровати на низком табурете клевал носом незнакомый старик в несвежей тунике. Луций попытался приподняться на локтях, но, стоило ему завозиться, незнакомец открыл глаза.

– Раздери меня Плутон, я думал, ты никогда не очнешься и я помру тут с тобой, – проворчал он и легким толчком уронил Луция обратно на жесткую подушку, – не ерзай, доерзался уже. Печати печатями, а дырки в тебе были такие, что шлюхи с Нижних улиц позавидовали бы. Повезло тебе, малец, что тавро цело. Ну, первое да второе целы, а третье я залатал, хотя толку с этой вашей блажи… Понаделают себе оберегов от старости, а как дожить до той старости, не заботятся.

Мужчина, который, вероятно, был лекарем – и довольно неплохим, раз его терпели в патрицианском доме, несмотря на такой оригинальный стиль общения, – продолжил ворчать, осматривая Луция и постукивая кончиками пальцев по его груди.

– Сколько я здесь? – просипел Луций и попытался подняться снова, за что получил новый толчок. Горло не болело, просто пересохло. Ничего не болело. И от этого было неуютно.

– Неделю! – отозвался лекарь так возмущенно, словно Луций назло ему пролежал так долго, хотя должен был не больше трех дней. – Я уж думал все, если очухаешься, точно дурачком станешь от потери крови. Ты не дурачок? – Он с подозрением посмотрел на Луция, хмуря кустистые брови. – Давай-ка, голубчик, назови мне имя, статус и какой нынче год.

– Луций Авитус Эдерион, Старшая Ветвь, консулат Корвина и… – он мрачно усмехнулся, – Корвина. Дай воды.

– Политические шутки – добрый знак, – хмыкнул лекарь. Он дал Луцию в руки чашу с прозрачной жидкостью и помог ему подняться. Луций отпил, закашлялся и сморщился. Это была явно не вода. Старик заставил его выпить зелье полностью. – Ты морду-то не вороти, это хорошая микстура. Не только на заклинаниях мир держится. А то, что мертвечиной отдает, так это так и надо. Зря ты на талорца полез, малец, бежать от них надо. Не терпится вам все с Хароном встретиться.

– Его поймали? – спросил Луций, пряча тревогу за гримасой отвращения.

– Какой там, – фыркнул лекарь, – сбежал, говорят. За что налог платим – одни боги знают. Да и прах с ним. В общем, малец, помереть ты не помрешь, но больно будет еще долго. Я оставил тебе шрамы, мне так велели. Под ними плоть свежая, нежная, схватилась, но некрепко. Колоть будет, как заноза. Мандрагорову Печать знаешь?

Луций