Мертвые земли Эдеса - Софья Шиманская

Запечатав письмо, Луций подозвал Раду.

– Отдай это Авлу Овикуле в руки. Если тебя не пустят, придумай, что соврать, но ни перед кем, кроме него, не произноси моего имени.

– Хорошо, господин. А какое у тебя имя?

Настала его очередь смотреть на нее как на дурочку.

– Луций Ав… Эдера. Луций Эдера. Как ты умудрилась этого не узнать?

– Ты говорил со мной дважды. Потом прогнал. Потом умер.

– Я не умер.

– Ты дурак, господин. Конечно, умер. Это твоя первая смерть.

– Если хочешь мне хамить, обращайся по имени, – вздохнул Луций и махнул рукой, – нормального раба у меня, видимо, так и не появится.

– Ты собой не владеешь, Луций Эдера, – Рада пожала плечами, – куда тебе владеть другими.

– Иди уже.

Рада ушла. Она успела разложить в комнате бытовые мелочи вроде гребня, масел и таза для умывания, сложила в сундук новую одежду. На кровати Луций нашел небольшой сверток. В нем было то, что уцелело после пожара. Отцовская горловая броня со следами копоти – Рада явно неумело пыталась ее очистить – и проклятый торбенитовый кинжал, которого огонь, казалось, даже не коснулся. Артефакты, которые не смогло уничтожить белое пламя. А может, не захотело.

Луций отрешенно взял клинок и подошел к зеркалу. Пока он брился, лезвие трижды проскальзывало по коже, оставляя мелкие царапины. Их жгло как солью, но Луций почти не замечал этого. Он снова провалился в воспоминания. Позволял памяти говорить с ним тихим голосом на певучем языке Тала. Он словно намеренно измывался над собой, раздирал рану и не давал ей схватиться. Ему не дали сбежать – что ж, по крайней мере, никто не в силах помешать ему запереться в жалости к себе.

– Знаешь, тогда я думал, что мне показалось. Послышалось.

Луций вздрогнул.

Марк Центо стоял за его спиной, изучая его отражение стылым взглядом.

Вот что он забыл. Как же некстати.

– Марк, я еще не раз услышу, какой я идиот, – вздохнул Луций, – да, ты был прав, он действительно оказался… – Он осекся. Не подготовился, не успел натренировать презрение к талорцу. Лицо дернулось, изображая злобу, но она вышла искусственной. – Ты можешь отложить свои нравоучения хотя бы на пару дней? Я…

Рывок за волосы заставил его заткнуться. К горлу прижалась сталь. Луций дернулся и выронил кинжал. Марк оттягивал его голову назад так, что кожа горела. Повернуться было невозможно. Оставалось смотреть в потемневшие от злости глаза Марка через зеркало.

– Я год провел на Рубеже. Я резал их. И я могу отличить их собачью речь, когда слышу ее. – Его голос звучал прямо около уха Луция. Казалось, Марк говорил буднично, но его голос дрожал на звенящем изломе. – Понять не могу, но звуки… я знаю их. Я удивился, когда услышал их от тебя. Ты говорил с талоркой, которая устроила резню в Виледе. Я думал, мне послышалось. Не мог же патриций, сын Республики, говорить на языке врага, – пальцы на затылке Луция сжались, – но мне ведь не показалось. Мне никогда не кажется.

Вот оно что. Об этом Луций забыл. Глупо вышло.

Лезвие прижалось к кадыку. Рука Марка едва заметно дрожала. Он отпустил волосы Луция и потянул ворот его туники. Шов врезался в кожу, тонкая ткань затрещала и разошлась, обнажая грудь. Центо провел пальцами по шрамам – с отвращением и странной бережностью. Свежие рубцы саднили под мозолистой ладонью. Луций сжал зубы и рефлекторно дернулся. От Марка исходил липкий жар и тяжелый запах металла.

– А теперь скажи мне, что ты не предал Эдес. Тебе придется постараться, чтобы я поверил.

Марк не угрожал – он просил.

Луций отрешенно смотрел на свое отражение. Кровь из мелких порезов от проклятого кинжала застыла на щеках черными каплями.

– Если бы предал, я бы ушел с ним.

Он не знал, что Марк увидел в его глазах. Может, отблеск горести, которой Луций позволил прорваться на поверхность. Может, тлеющую ненависть. А может, Марк увидел безразличие, с которым он прижимался к лезвию. Если оно перережет горло, будет немного обидно, но все станет проще.

Марк дрогнул. Его пальцы медленно разжались. Холод стали исчез, позволяя Луцию сделать вдох.

– Правда тебе не к лицу. Ты жалок. Твоего бешеного пса уже убили, Эдера.

21

Ведьмино молоко

В покоях госпожи Клио гулял сквозняк и неровно горели свечи. Сотни свечей горели здесь всегда. Матушка любила живой огонь. Талия же ему не доверяла. Он отбрасывал ломаные тени, и от его танца делалось тревожно. Черные язвы нагара покрывали каменные стены. Воск оплывал уродливыми опухолями на красном дереве столешницы, слезами стекал по мраморным лицам эдесских политиков – впрочем, это Талия находила забавным. С огарками на макушках бюсты патрициев выглядели уморительно.

Однако сложнее всего было выносить навязчивый медовый запах. Талия ненавидела сладкое. Для нее оно пахло гнилью.

В детстве Талия любила читать про море и знала, что бриз пахнет солью. Она украла с кухни большой соляной камень и часами вдыхала его запах, горьковатый и свежий. Талия всех расспрашивала о море. Праймус говорил, что морская вода пахнет сильнее и горче, чем камень, а от бриза щиплет глаза. Когда он принес ей вяленую оленину – та тоже была соленой и горькой, но пахла иначе. Немного – мхом, немного – пряностями. Праймус долго смущался и оправдывался, но сиял, как начищенный котел, когда Талия обрадовалась подарку.

Надоумил его, конечно, Луций.

Ночью одна из шлюх принесла Талии новость, что Эдера очнулся. Тревога, не дававшая ей покоя последнюю неделю, улеглась. Это было новое для нее чувство. Почти новое. Среди миллионов людей, живущих в этом проклятом городе, Луций был единственным, к кому она испытывала что-то вроде нежности. Насколько была на нее способна.

Талия знала, что мать позовет ее, еще до того, как на заре у порога появилась бордельная девка с заученной фразой. Острый, новорожденный серп луны скалился на Талию всю ночь тонким и ядовитым намеком. Ее ждал дурной день. На сборы ушел час – и каждый его миг Талия растягивала как могла. К встрече с матерью она готовилась тщательнее, чем к выходу в залы. Самое дорогое платье. Волосы – туго заплетены и уложены в венец. Вычищенное точно перед первой брачной ночью тело. Для матушки – самое лучшее.

Отмытая до скрипа кожа приятно горела. Это давало Талии небольшой запас времени, прежде чем она начнет замерзать.

Увидев дочь, Сайна посмотрела на нее с ласковым укором. Сложное платье цвета вянущей сирени