полынь и мяту в моем закутке, под той же доской, где уже лежали все остальные запасы. Плошка и камень также ждали здесь своего часа.
После поспешного и скудного перекуса я поплелся в спальню, завалился на свои нары и некоторое время лежал, глядя в щель между досками потолка. Внутри у меня все тянуло, ломило, но дыхание было уже более ровным. Снадобье, которое я готовил для нас с Мышью, помогало.
Затем я прислушался к звукам приюта: звяканье чего-то металлического о стенку котла, голос Фроси — визгливый, но уверенный, скрежет половника, детский гул — все было, как всегда.
И среди этого — осторожные, почти неслышные шаги Мыши. Я уже начинал различать ее походку на фоне общей какофонии — легкая, быстрая, но с паузами: юркая девчушка вечно оглядывалась.
Минут через двадцать после окончания ужина, она показалась в дверях спальни с видом человека, который только что отбыл каторгу и возвратился живым. Ее кисти скрывались в широких, рваных рукавах. Судя по всему, там и была припрятана моя плошка с жиром.
Я сполз с нар, делая вид, что иду к бочке с водой, и перехватил Мышь на полпути. Мы без слов развернулись и поспешно направились к нашему закутку.
На месте, с гордым видом победителя, Мышь поставила плошку на землю.
Я глянул на ее добычу: по дну посудины был размазан добротный слой сероватого жира, кое‑где с желтыми прожилками. Запах был… специфический: дешевое мясо, вода, в которой долго и упорно варили неизвестно что, и легкая нотка прогорклости. Но для основы мази это вполне сгодится.
— Фрося меня заметила, — выдохнула Мышь, когда немного успокоилась. — Я уж думала… Но она только и сказала, мол, ладно, шустрая, помогай вытирать посуду, и тряпку мне всучила. Я пока терла, ловила моменты и соскребала. — Она едва заметно улыбнулась. — Ты бы видел, сколько там было! Я еле остановилась.
— Умничка. Хорошая работа. — На моем лице промелькнула сдержанная улыбка.
Я внимательно осмотрел наши запасы: плошка со слоем жира, камень‑пестик, кучка золы под стеной. Подорожник, крапива, полынь, мята. Узелок с солью. Маленький кувшинчик уксуса. Два зубчика чеснока.
Все, что доктор прописал.
— Садись, — сказал я Мыши. — Сейчас будем делать магию.
— Ведьмовскую? — насторожилась она.
— Народную, — усмехнулся я. — Самую страшную из всех.
Я сел на корточки, подвинул плошку с жиром поближе. Камень удобно лег в руку. Сначала я аккуратно соскреб весь жир к центру плошки, чтобы ничего не пропало — сейчас он был на вес золота.
Потом занялся травами.
Для полосканий мне нужно было совсем другое соотношение, чем для мази. Поэтому я сразу разделил порции.
Часть полыни, крапивы и мяты, пару маленьких листочков подорожника и немного чеснока я отложил отдельно — это пойдет в полоскание для Кирпича и, по облегченной схеме, для горла Мыши и Тима. Остальное — в мазь.
Я взял большую горсть подорожника, добавил туда несколько листиков мяты с крапивой и немного полыни.
Зелень шуршала в руках, как сухая бумага. Я сжал ее в кулаке и помял, а потом бросил в плошку с жиром. Сверху посыпал немного соли — ровно столько, чтобы вытянуть сок, но не высушить насмерть. Потом ногтем соскоблил с чесночного зубчика шелуху, раздавил его плоской стороной камня и тоже отправил в плошку.
— Воняет будет, — осторожно заметила Мышь, наблюдавшая за каждым моим движением.
— Чем сильнее воняет, тем меньше туда лезут руками, — отозвался я. — Хорошая защита от всяких идиотов.
Ухватив поудобнее камень‑пестик, я начал растирать содержимое плошки.
Сначала трава просто мялась — шуршала, сопротивлялась, пыталась выскользнуть от нажима. Но я давил размеренно, меняя направление, иногда чуть‑чуть поворачивая камень, чтобы ребро захватывало самые упрямые жилы. Жир под травой уже слегка подтаял от тепла моих рук и интенсивных давящих движений, и постепенно начал смешиваться с зеленью.
Спустя какое-то время шорох сменился влажным хлюпаньем. Зеленая масса густела, темнела, на стенках плошки оставались мазки грязно‑изумрудного цвета. Чеснок тоже вступал в свои права: терпкий, тяжелый запах пополз вверх, перебивая даже аромат мяты.
— Фу‑у, — не выдержала Мышь, закрывая нос рукавом. — Это точно лекарство? Похоже на… на то, что сзади у коров сыпется.
— Ты удивилась бы, если б узнала, из чего в городе делают лучшие мази, — усмехнулся я, не останавливаясь. — Главное — не вид и запах, а результат.
Жир постепенно втянул в себя соки: подорожник с крапивой отдавали свежую зелень и заживление, мята — прохладу, полынь — горечь и жар, чеснок — антисептик. Соль рвала клеточные мембраны, вытягивая лишнюю воду.
Я добавил щепотку золы — совсем немного, чтобы придать мази легкую щелочность и способность сушить воспаление, а не только успокаивать его. Пепел слегка похрустывал под камнем, но постепенно перестал — значит, размололся достаточно.
Когда масса стала однороднее — густая, вязкая, зеленовато‑серая, я тщательно вытер камень о край плошки и осторожно плеснул туда несколько капель уксуса из маленького кувшина.
Жижа немного пошипела, словно обиделась. Запах стал резче — к чесноку и травам добавилась уксусная кислота, пробивающая нос до самой макушки.
Уксус играл сразу три роли: вытягивал и растворял активные вещества, дезинфицировал и… делал вкус настолько мерзким, что никто, даже из жадности, не захочет сожрать эту мазь. В приюте это действовало лучше любой защиты магическими печатями.
— Вот это уж точно ведьмовское, — простонала Мышь. — От такого не только гниль вылезет, от такого все живое сбежит.
— Не сбежит, — уверенно ответил я. — Достаточно ощутить на себе действие этого снадобья, и за ним в приюте очередь выстроится.
Я еще немного поработал камнем, пока жир, сок трав и уксус не соединились в одну, пусть и грубую, но уже похожую на мазь субстанцию. Она блестела в полумраке закутка, как болотная грязь после дождя.
Я наклонился и принюхался.
Пахло полынной горечью, чесноком, дымом золы и кислятиной. В нормальной лаборатории меня бы выгнали с таким «шедевром» в хлев. Но здесь… здесь это выглядело превосходно.
— Это мазь, — сказал я. — Для синяков, шишек, порезов и всякой дряни, которой тут больше, чем грязи.
Я зачерпнул немного пальцами — масса была теплая, чуть шершавая из‑за золы. Для начала мазь надо было испытать на самом доступном объекте — на себе.
Я осторожно притронулся к щеке. Скула пульсировала от удара Кирпича. Под свезенной до крови кожей расползалось тугое,
