шершавый, подсохший слой мази. Я провел по ребрам — там тоже чувствовалась сухая пленка.
Значит, за ночь она не впиталась полностью, но успела сделать свое дело.
Слева кто‑то сопел. Я повернул голову — осторожно, чтобы лишний раз не беспокоить шею.
Мышь спала, уткнувшись носом в колени. Рубаха задралась чуть выше, обнажив бок. На ребрах темнело пятно моей мази. Дышала она заметно свободнее, чем вчера: вдохи были все еще частыми, но уже не такими рваными, без этого мерзкого, сдавленного хрипа на выходе.
Я удовлетворенно улыбнулся.
Первые два объекта наблюдения пока не умирали. Уже успех.
Дверь распахнулась с таким грохотом, будто сюда входил не смотритель приюта, а хозяин рудника.
— На молитву, падаль! — гаркнул Семен. — Шевелись! Все!
Зашуршали тряпки, заскрипели доски. Детские тела поднялись, как одна восставшая масса. Мне тоже пришлось. Я медленно сел, подождал, пока мир перестанет плыть, и только потом встал на ноги. В боку кольнуло. Но не смертельно. Это было важно: у тела начал вырабатываться ресурс.
Семен прошел вдоль коек, глядя, кто хромает, кто задержался, кто дерзит взглядом. Когда он поравнялся со мной, от него пахнуло вчерашним пойлом и холодной злостью. Я опустил глаза, сделал себя меньше, незаметнее.
А внутри холодно отметил: он боится. Совсем чуть-чуть, но боится. Разряд, который я дал ему, был смешной по силе, но бесценный по эффекту: он нарушил его уверенность, что дети — просто мясо.
— Лис, — прошипел он, наклоняясь. — Слышь… еще раз рыпнешься — к настоятелю потащу. Он тебе язык развяжет. Понял?
Я кивнул и покачнулся, как будто едва держусь на ногах. Пусть думает, что запугал. Пусть считает, что страх — единственная причина моего послушания.
Мы вышли в общую комнату. Там было гораздо холоднее, чем в спальне. Воспитанники расположились рядами. На этот раз перед нами стоял не настоятель, а какой-то монах с лицом, на котором давно умерло сочувствие. Он бубнил слова молитвы так, будто читает инструкцию по смазке шарниров.
Я опустился на колени. Они тут же вспыхнули болью. Взгляд — в пол. Руки — сложить, как положено. Снаружи — образцовая покорность. Внутри — работа.
Сегодня, в отсутствие настоятеля, я рискнул просканировать эфир.
Тут же ощутил тонкую вибрацию в воздухе, похожую на плохую настройку резонатора: где-то по периметру висел оберег. Грубый, церковный. Он не защищал детей — он удерживал их. Оберег был прошит вдоль стен, как шов на мешке. Синклитовская лицензия позволяла «духовное удержание» — то есть легальную тюрьму. Охранный контур подпитывался не батареями и не кристаллами, а человеческими эмоциями: молитва, страх, покорность. Чем больше детей смиренно следовали заведенному порядку, тем плотнее становилась сеть.
Умно. Дешево. Подло.
Я не стал ломать сеть — это сразу бы заметили. Я сделал другое: нашел в ней узел, маленький паразитный завиток, куда стекала лишняя энергия. Такие всегда есть в грубой работе. И начал аккуратно, по капле, снимать оттуда эфир на себя.
Не много. Ровно столько, чтобы никто не почувствовал.
Сначала пришла легкая ясность в голове. Потом — тепло в пальцах. Потом — ощущение, что я снова держу в руках инструмент. Не реактор, конечно. Пока только отвертку.
Молитва закончилась. Монах перекрестился, пробормотал «аминь» и ушел, не глядя на нас, как уходят от станка. Семен сразу оживился: он любил ту часть утра, где можно было командовать, толкать, распределять баланду.
— По двое! За столы — а ну, пшли! — гаркнул он. — И чтобы без фокусов!
Баланда пахла капустой и водой, в которой когда-то варили кость. Я получил свою миску. Руки дрожали, но не от страха — от голода и от того, что тело начинало возвращаться в рабочее состояние.
Ел я быстро, на этот раз не оставив ни крошки. Привычка аристократа протестовала, но аристократ умер. Живому же нужно было топливо.
Похлебка отвратительно сочеталась с остаточным вкусом вчерашнего полоскания, но рот перестал ныть при каждом глотке. Лишь один зуб слева внизу, возле коренного, отзывался тупой болью — старой, глубокой, но теперь уже не такой резкой.
— Привет. Ты как? — раздался вдруг сбоку от меня мальчишеский хрипловатый голос.
Я повернул голову и увидел Костыля.
Вживую он выглядел хуже, чем в обрывках памяти: нога действительно была полумертвая, сустав перекошен. Впалые щеки, худосочное тело. Но глаза — не детские. Там была та самая усталость, которая появляется у человека, пережившего слишком много и слишком рано научившегося просчитывать последствия своих поступков.
— Жить буду, — буркнул я в ответ и отвернулся.
Надо было показать, что я не забыл про его должок. Вчера Лис отдувался за двоих. И не пережил издевательств Семена. А Костыль просто переждал бурю на чердаке.
— Ты это… Если че надо… В общем… обращайся, — угрюмо промямлил мой собеседник, ковыряя грязным ногтем лавку.
Я ощутил легкое удовлетворение. Именно этого я и добивался. Чувство вины послужило рычагом. А Костыль — тот, кого можно этим рычагом направить в нужное мне русло.
— Сможешь кое-что достать для меня? — Я повернулся и пристально посмотрел на Костыля.
Тот сразу отвел взгляд.
— Смотря что, — невесело буркнул он.
— Проволока, — сказал я. — Любая. Медная лучше, но на худой конец сгодится и железная. Два маленьких кусочка стекла. Немного воска. И каменный уголек.
Костыль с подозрением прищурился. Но расспрашивать меня поначалу не стал. Просто кивнул и задумчиво пробубнил:
— Проволока есть у печки. Там недавно решетку чинили. Стекло… у окна в коридоре треснутое, можно отковырять. Уголь — в ящике за кухней. Воск — у иконы в общем зале.
— Хорошо, — удовлетворенно ответил я. — Принесешь перед отбоем. Не сейчас. И никому ни слова.
— А зачем? — наконец, не выдержал он.
— Затем, что завтра Семен потащит меня к настоятелю. — Я многозначительно посмотрел на него.
Это была не догадка. Это было знание того, как действуют такие люди: если они один раз испугались, то попытаются вернуть себе власть через публичное наказание. У Семена в голове уже созревал сюжет: «Лиса надо сломать при всех, чтобы навсегда забыл про свои фокусы».
Костыль судорожно сглотнул.
— Настоятель… он может и со свету сжить. Или в психушку отправить. Оттуда еще никто не возвращался.
— Знаю, — ответил я. — Поэтому и хочу подготовиться.
Костыль еще раз нервно кивнул, с трудом поднялся и поковылял к выходу из столовой. Я же на миг прикрыл веки и позволил
