в трудолюбивых руках.
Теперь мне оставалось просто делать то, чем я занимался всю жизнь: шаг за шагом двигаться к цели, от простого к сложному, от доступного к невозможному.
Сначала — мазь и полоскание. Потом — простые порошки от жара, настои для живота, примочки для гноящихся ран. Потом… если руки доживут, если не переломают пальцы, если настоятель не решит, что в приюте завелся опасный ведьмак, — что‑то посерьезнее.
Я вновь потянулся к Девятой печати. Она шевельнулась в глубине, как большой зверь, дремавший под толщей снега.
Я осторожно открыл один из «разделов» — не формулы арканомеханики, не схемы реакторов, а то, что слишком многие при дворе считали второстепенным: лечебные практики для солдат, дешевые, быстрые, использующие то, что всегда под рукой.
Кровь, грязь, поле боя, повозка с травами, захудалая лазаретная палатка — память принесла запахи и образы многолетней давности, когда я, еще молодой офицер, сам таскал раненых с передовой в тыл и пытался не дать им умереть хотя бы до рассвета. Там я впервые понял, что великие формулы мало чего стоят без умения промыть рану чистой водой и вовремя зажать артерию.
Сейчас поле боя называлось «приют».
Методы почти не отличались.
Я вытащил из памяти несколько простых сочетаний трав — от кашля, от воспаления, от тифа. Многие из них требовали того, чего здесь не было. Но часть подходила. Полынь, мята, подорожник, лопух, крапива, зола, соль, уксус, жир. Все это уже было у меня под рукой. Остальное можно потихоньку добывать у окрестных лавочников, обменивая на мелочи, информацию или услуги.
Пальцы зудели — не от мази, а от нетерпения.
Успокойся, Константин. Раньше ты двигал армию и промышленность. Сейчас двигаешь двух‑трех приютских оборванцев.
Суть не поменялась, методы и цели — тоже.
Сначала — выжить самому. Потом сделать так, чтобы вокруг стало меньше смертей. А уж после этого разобраться с теми, кто рискнет вставлять мне палки в колеса.
Глава 6
В животе болезненно сжалось — организм напомнил, что за весь день я так ни разу нормально и не поел. Впрочем, в приюте это было невозможно по определению. Да к тому же часть похлебки пошла на лекарство.
Ладно. Хватит на сегодня науки. Даже великий алхимик в теле четырнадцатилетнего мальчишки оставался привязан к очень простым вещам: еда, сон, безопасность.
Я спрятал мазь получше — чуть глубже, под доску, за которой хранились наши запасы золы и трав. Накрыл посудины тряпками, выбрался из закутка, и, пробравшись в спальню, с облегчением завалился на свои нары.
Доски под спиной были жесткими, но теплыми. В соседнем ряду кто‑то всхлипывал во сне, кто‑то сопел. Мышь лежала через два пролета, свернувшись калачиком, и дышала… уже чуть ровнее.
Рядом послышалась непонятная возня. Какой-то мальчишка поспешно уселся на краешек моих нар и воровато огляделся. Тим — подсказала память Лиса. Любитель пожрать снег.
— Ты че там ей дал? — шепотом спросил он. Тим был худой, жилистый, нос острый, глаза — прищуренные, постоянно на чеку. По Лисовым воспоминаниям, один из немногих, кто умел исчезать из-под удара быстрее, чем он прилетал.
— Вот ты-то как раз мне и нужен. Разговор есть, — так же тихо ответил я, поднимаясь на локте.
Он насторожился.
— Че за разговор?
— У тебя горло болит? — без лишних предисловий спросил я
Тим равнодушно хмыкнул.
— Почти всегда, — буркнул он. — С детства началось. Зимой снег ел, летом ледяную воду пил. А че, пить-то хочется. От это гадской воды из бочек блевать тянет.
— Верю, — отозвался я. — Хочешь — попробуем тебя полечить?
Он резко повернул голову, пристально всматриваясь мне в глаза.
— Как Мышь? — в его вопросе прозвучали недоверие, страх и интерес одновременно.
— Типа того, — кивнул я. — Но сначала ты мне кое-что принесешь.
Он усмехнулся.
— Так я и знал. Бесплатный сыр только у Семена под дубинкой.
— Не знаю, как там у Семена, но у меня все иначе. Сделаешь, и я тебя вылечу.
Тим немного подумал, но потом все-таки неуверенно кивнул.
— В общем, слушай внимательно. Завтра, когда пойдешь во двор, тебе нужно найти три вещи. Первое — кусочек угля. Черный, твердый, не шлак. Второе — яичную скорлупу. Из помойного ведра, с кухни, неважно. Третье — старый гвоздь. Ржавый. Справишься?
Тим замер.
— Нафига это тебе? — В его мире все эти предметы имели простое назначение: уголь — в печку, скорлупа — свиньям, гвоздь — в доску или кому-нибудь в ботинок.
— Это для тебя, — тихо ответил я. — И для твоего горла. Если принесешь — сделаю зелье. Не такое мерзкое, как у Мыши. Чуть… — я задумался, — вкуснее.
— Если соврешь — вломлю, — честно предупредил Тим. — По-настоящему. Не как Семен.
— Не вломишь, — уверенно ответил я. — Потому что я не совру.
Он усмехнулся еще раз, а потом исчез так же быстро, как и появился. Я слышал, как он еще долго ворочался на своей койке, переваривая идею, что ржавый гвоздь может быть шагом к здоровому горлу.
Я закрыл глаза.
В уши лезли голоса прошлого: Император, сухой князь Голицын, звон эфирных печатей, гул реактора. С ними вперемешку — сиплый голос Тима, хрип Семена, смешок Кирпича, тихое «в горле легче» от Мыши.
Мир сузился до двух реальностей: той, из которой меня выгнали, и этой, в которой меня еще не приняли.
На стыке этих двух пространств и должен был появиться новый человек по имени Лис.
Я уснул быстро, как это часто бывало после тяжелых дней в лаборатории: рывком, почти с обрывом. Засыпал я с одной ясной мыслью:
Завтра утром ко мне придет Кирпич. И от того, что он унесет из моего закутка — облегчение или ярость, — зависело очень многое.
***
Проснулся я от странного ощущения. Боли в моем теле явно поубавилось. И это было… непривычно.
Поначалу я просто лежал, уставившись в щель на потолке, и перебирал ощущения, как хирург — инструменты.
Голова гудела, но без вчерашнего звонкого эха при каждом движении глаз. Скула ныла тупо, тягуче, но уже не пульсировала. Ребра отзывались болью, но только когда я пытался глубоко вдохнуть. Живот напоминал о себе легким тянущим ощущением, а не раскаленным прутом.
Лекарства работали.
Я осторожно потрогал щеку. Кожа была горячей, но менее распухшей, чем я ожидал. Пальцы встретили
