к горке, утягивая за собой деда.
— Леночка, ты же замёрзнешь… — расстроилась Вера, остановившись у края холма и глядя сверху, как Распутин с внучкой на руках полетел вниз по склону.
Холодный ветер бил в лицо, но не он был причиной проступивших на глазах князя слёз. Суровый мужчина сжимал крошечную девочку в своих руках. У неё были такие же рыжие волосы, как у его погибшей возлюбленной, и такое же имя. И он поклялся всеми богами, что с головы этой малышки не упадёт ни один волос.
— Даня, Леночка ведь заболеет! — бросилась мама ко мне, едва я вышел на крыльцо поместья.
— Не беспокойся, мам, с нами опытный лекарь, думаю мы как-нибудь с этим справимся, — улыбнулся я и пожал руку Всеволоду Игоревичу.
Он чуть улыбнулся и приобнял маму, пытаясь отвлечь от радостных криков внучки, доносившихся снизу склона.
— Прошу, проходите в дом, — я указал на парадный вход и в этот момент от вертолётной площадки послышались голоса.
К нам спешили двое. Впереди шёл Максим, раскрасневшийся с мороза и улыбающийся во все тридцать два зуба, а за ним шагал Морозов, в руках которого была огромная коробка с розовым бантом, которую он нёс перед собой, как солдат несёт знамя.
— Даня! — Максим обнял меня так, что хрустнули рёбра. — Еле вырвались, в Москве такой снегопад, что даже Морозов чуть не струсил лететь.
— Я не трусил, — пробасил Морозов, аккуратно ставя коробку на расчищенную дорожку. — Я проявлял разумную осторожность.
— Как завод на Урале? — спросил я.
Максим отмахнулся:
— Не хочу сегодня говорить о работе. Сегодня у нас дела поважнее.
Мы прошли внутрь, и огромный зал поместья встретил нас теплом, светом и гулом десятков голосов. Все были здесь, и на секунду мне показалось, что я смотрю на ретроспективу собственной жизни, собранную в одной комнате.
У камина стоял Иван Васильевич Васнецов и о чём-то беседовал с Никитиным-старшим, который кивал с тем выражением, с каким генералы слушают штатских – вежливо, но с лёгким превосходством. Рядом его дочь Наталья держала за руку Александра Никитина, а их двое детей носились между гостями, уворачиваясь от взрослых ног. Роман Никитин стоял чуть в стороне, в парадном военном кителе, увешанном орденами, и его супруга что-то тихо говорила ему на ухо, от чего он едва заметно улыбался.
Вова Волченко стоял у окна и разглядывал зал с выражением человека, который не верит собственным глазам. Он обернулся ко мне и покачал головой:
— Знаешь, Дань, это поместье никогда не было столь великолепным. Даже когда его только построили. Мой род владел им поколениями, и я могу сказать точно – ни один Волченко даже близко не смог бы восстановить нечто подобное.
— Может потому что у твоих предков не было моего прораба? — усмехнулся я.
— А может потому что оно наконец-то попало в правильные руки, — тихо сказал Вова и хлопнул меня по плечу.
Вика и Гагарин из редакции подошли ко мне с бокалами шампанского и виноватыми лицами:
— Стас передаёт привет и извинения. Не смог вырваться из Ирландии, там опять какие-то забастовки и самолёты не летают, — сказал Гагарин.
— Забастовки… боюсь представить как возмущался Стас, сообщая вам об этом, — усмехнулся я.
— Кстати, а Юсупов уже тут? — с лёгким испугом спросила она.
Вместо ответа я указал в дальний угол, где в кресле сидел Павел Алексеевич с бокалом коньяка и наблюдал за происходящим с тем особым выражением, которое появлялось у него крайне редко – довольство. Не самодовольство, а именно довольство: спокойное, тёплое, почти отеческое.
— Блин, поскорее бы он допил бокал, а то чую устроит взбучку, что мы не согласовали условия выкупа тех двух московских редакций, — поёжилась она.
— Думаю, сегодня не устроит, — кивнул я. — Тем более он сказал, что уже закрыл этот вопрос сам.
Оставив их с этой ужасной новостью, я отошёл в сторону и достал свой телефон.
Пёс прислал голосовое сообщение длиной в четыре минуты, из которого можно было разобрать поздравления, пожелания, три нецензурных слова, обещание заехать как только закончится концертный тур по Европе и настоятельную просьбу назвать следующего ребёнка в его честь. Я дослушал до конца и решил, что некоторые просьбы лучше оставить без ответа.
В этот момент мимо меня пронеслась Акали, а на её спине, вцепившись в шерсть, восседал трёхлетний малыш. Несмотря на возраст, у него был на удивление проницательный и не по годам серьёзный взгляд, словно он не катался на собаке, а инспектировал территорию.
Я подхватил его и снял с собачьей спины:
— Так, полководец, а где мама?
Малыш ловко вскарабкался мне на плечи, устроился там, как на троне, и с видом опытного генерала указал рукой в сторону коридора.
Мы прошли по знакомому коридору и оказались в моём кабинете. Всё тот же стол из красного дерева, тот самый отреставрированный диван, что стоял здесь ещё при прежних хозяевах. Некоторые вещи не стоит менять – стоит лишь вернуть им прежний лоск.
Алиса сидела за столом с телефонной трубкой у уха и пылко угрожала кому-то на том конце провода:
— ...и если эти документы не окажутся у меня на столе к утру понедельника, я приеду лично и засуну их вам так глубоко, что вы сможете прочитать что там написано, открыв рот напротив зеркала!
Я подошёл и положил руку на рычаг телефона, оборвав звонок.
— Уваров, ты совсем страх потерял? — зажёгся огонь в её глазах.
— Насчёт страха не знаю, но тебя не только я потерял, — улыбнулся я. — Все гости собрались, нам пора.
Она недовольно фыркнула и неловко поднялась из-за стола, потому что ей мешал огромный живот.
— Пинается? — спросил я, приложив руку к животу.
— Если не пропустишь меня быстрее к туалету, то пинаться буду уже я, — с улыбкой произнесла она.
— Мама, фватит пустыф угхос, мы наем что ты не будеф пинася, — с трудом выговаривая слова, произнёс ребёнок, сидящий у меня на плечах.
— Так, Саша, это папа тебя такому научил? — с прищуром посмотрела она на меня, с любовью потрепав малыша по волосам.
— Я не мавенький, — фыркнул он, поправляя свою причёску, а затем строго скомандовал:
— Фсё, нам уве пова тут заккугляться. Нас шдут феликии дила!______________________________________________________________Огромное спасибо всем кто был со
