поставил рядом со столом мешок со свёклой, и я принялась опускать корнеплоды в рассол по одному, вытаскивая их из мешка и отпуская в воду. Большинство всплывало сразу, и я без церемоний вылавливала их черпаком и швыряла в ведро. Бриггс при каждом шлепке чуть вздрагивал, хотя старался этого не показывать. Несколько корней, однако, ушли ко дну, именно они мне и были нужны: плотные, тяжёлые корни с высоким содержанием сухих веществ, а значит, и сахара. Я подцепила их по одному, разложила на столе и взяла нож.
— Миледи, — не вытерпел наконец Бриггс, — что вы делаете?
— Сейчас увидите.
Отложив тяжелый нож, я взяла со стола другой поменьше, с узким и тонким, как бритва, лезвием. Мне нужно было проверить мякоть, не погубив само растение. Эти девять корней были моими будущими семенами, и любая глубокая рана в сырой земле обернулась бы гнилью.
Я перевернула первую свёклу хвостиком вверх. Придерживая её за бока, я осторожно, самым кончиком ножа, сделала крошечный косой надрез у основания — там, где корень сужался, уходя в ниточку.
Мякоть на крошечном срезе оказалась плотной и — хвала небесам! — абсолютно белой, без единого розового кольца. Я прижала палец к ранке, выдавливая каплю влаги и лизнула. Сладко… это была она. Настоящая сахарная свёкла, чудом затесавшаяся в мешок.
Проверив так каждый корнеплод и убедившись, что каждая из них была той, что нужно, я, не оборачиваясь, проговорила:
— Бриггс, теперь мне нужна зола. Самая чистая, из глубины печи.
Через мгновение я услышала, как заскрежетала железная заслонка и как он, чертыхаясь под нос, выгребал серую пыль прямо в жестяной совок и вскоре совок с горкой остывающей золы уже стоял на краю стола.
Я брала каждую из девяти отобранных свёкл и с силой вдавливала крошечный влажный срез в пепел. Серая пыль мгновенно налипла на липкий сок, создавая плотную, сухую корку — идеальный пластырь, который не даст гнили добраться до сахара внутри.
Сложив корнеплоды в корзину, я вышла из кухни, кликнув Дика.
На Кинг-стрит стоял жаркий июньский день. Солнце перевалило за полдень, тени только начинали вытягиваться, и в саду за домом, в той его части, где миссис Грант выращивала петрушку и мяту, считая эти грядки своей безраздельной вотчиной, было светло и душно.
Дик, завидев корзину в моих руках, не стал задавать вопросов — просто взял лопату из сарайчика и мы пошли к забору, туда, где земля была рыхлой после недавнего дождя и ещё хранила влагу. Я стояла рядом, держа корзину с девятью корнями, и думала о том, что время у меня есть. До первых заморозков пройдёт месяца четыре, за это время корнеплоды вызреют и дадут семена, семена дадут следующее поколение, и от поколения к поколению, отбирая самые сладкие, можно поднять содержание сахара, и когда-нибудь, через несколько лет, получить свёклу, из которой сахар можно делать уже не ради эксперимента, а ради дела.
Наконец, Дик разровнял последнюю борозду и отошёл в сторону. Я опустилась на колени, не заботясь о платье, повидавшем за сегодня и без того немало, и принялась сажать корни один за другим, вдавливая каждый в тёмную, влажную землю по самую макушку. Посадив последний корень, я похлопала ладонью по земле, пожелав себе удачи и поднялась.
Дорогие читатели, сегодня небольшое отступление от привычного расписания — новая глава публикуется вне графика!
Но на этом новости не заканчиваются: завтра вас ждет еще одно обновление.
Приятного чтения;)
С уважением, Юлия.
Глава 28
Лондон перед закрытием сезона жил с лихорадочностью человека, которому осталось гулять последнюю ночь перед долгой трезвостью. Знать, словно наверстывая упущенное, устраивала приёмы каждый день, и каждый день в моём расписании не оставалось ни одного свободного часа, который не был бы уже кем-нибудь занят.
Понедельник — визит к леди Брит, где за чаем обсуждали новый памфлет о реформе парламента и делали вид, что не обсуждают ничего другого. Вторник — опера в Королевском театре, куда леди Уилкс настоятельно рекомендовала явиться ещё три недели назад, объясняя, что вторник и суббота там единственные по-настоящему модные вечера, и что не появиться в опере в разгар сезона значит объявить о своём добровольном исчезновении из общества. Я всякий раз откладывала, потому что после целого дня на пивоварне, вечернего приёма оставаться ещё и до полуночи в театральной ложе, изображая восторг от итальянских теноров, было выше моих сил. Среда — Олмак, единственный в Лондоне бал, куда без специального билета не пускали даже герцогов, и где появиться в среду означало получить молчаливое подтверждение своего статуса со стороны шести патронесс, чьё мнение значило больше королевского указа. Четверг — музыкальный вечер у графини Крайтон с венским пианистом, которого все наперебой называли гением, а после антракта так же наперебой осуждали за небрежность в вопросах причёски. Пятница — чай у леди Уилкс, который неизменно превращался в военный совет с разведдонесениями о том, кто что сказал, кто с кем поссорился и чья репутация нуждалась в срочном ремонте. Суббота — снова опера, на которую я снова не попала, зато попала на ужин к леди Мельбурн. Воскресенье — прогулка в Гайд-парке между пятью и семью вечера, когда весь Лондон, имевший карету и хоть какое-нибудь отношение к титулу, выезжал на Роттен-Роу показать себя, посмотреть на других и сделать вид, что приехал подышать воздухом.
Эта неделя не стала исключением, и даже приглашённые лица были неизменны — те же залы, те же разговоры, те же улыбки, под которыми прятались те же расчёты. Моя карета остановилась у особняка вдовствующей графини Каупер, Дик отворил дверцу, и я, оправив юбку, вышла на мостовую и, влившись в поток гостей, направилась к парадному входу.
На приёме было людно, шумно и жарко, так, как бывает жарко только летом, когда солнце садится поздно и нехотя, дома успевают за день напитаться теплом и расставаться с ним не торопятся, а свечи в люстрах исправно прибавляют к общей духоте свою долю.
Леди Уилкс перехватила меня у входа прежде, чем я успела снять накидку, подхватила под руку и повела через зал с видом полководца, ведущего войска на позиции, которые он изучил заблаговременно и основательно.
— Та дама у колонны, в лиловом, — она чуть повела веером, не поворачивая головы, — миссис Кресвелл, муж её заседает в комитете по частным биллям. Безвредна, но болтлива, как сорока в гнездовой сезон, и всё, что вы ей скажете, к утру станет известно мужу. Говорите с
