как едва зазвучали первые аккорды приглашенной из Москвы группы, мы уже погрузились в автомобиль и отправились домой.
А сейчас, стоя у центрального входа, разглядываю людей и глазею по сторонам с интересом туриста, а не местного жителя. Точнее не так — с ностальгическим трепетом репатрианта, вернувшегося на родину из длительной ссылки.
— Здравствуйте! — звонкий детский голос прерывает созерцательную задумчивость.
— Ульяна? Добрый вечер, — ученица, с которой мы на днях лепили из пластилина личную боль улыбается широко и тянет за руку женщину, чье имя не к месту вылетело из моей памяти, хотя точно есть в личном деле девочки.
— Вы тоже на концерт? — она говорит быстро, слегка глотая окончания, словно речь не успевает за скоростью мыслей. Киваю, понимая, что ребенку нужно лишь подтверждение собственной догадки, а не моя правда.
— Папа рок любил, — мрачнея на миг, сообщает Уля, но тут же добавляет уже более веселым тоном, — и я теперь тоже. Мам, можно я сладкую вату куплю?
На входе в парк палатка, откуда выходят довольные дети с разноцветными сахарными облаками на палочках. Мать кивает, и девочка, пробубнив скороговоркой: «До свидания, Ольга Алексеевна», уносится за своей порцией липкого приторного счастья.
— Спасибо вам, Ольга Алексеевна.
Мы встречались однажды, шесть месяцев назад, почти сразу после страшного известия о гибели отца Ульяны. Помню ее глаза, из которых ушла сама жизнь, поникшую фигуру, утратившую стержень — не человек, тень. Дочь — единственное, что заставляло ее жить несмотря на боль потери. А сейчас передо мной привлекательная женщина с грустной улыбкой и бесконечной материнской любовью в устремленных на Ульяну глазах. Она смогла. Она нашла силы и стимул смотреть в будущее с надеждой. И глядя на вдову солдата, мне становится стыдно — за слезы, пролитые из-за измены мужа, за собственную слабость и пораженческие мысли. Мой мир рухнул, но не разбился, не сгорел, не пал «смертью храбрых».
— Спасибо вашей дочери, — отвечаю от всего сердца. — Я многому от нее учусь.
— Ольга Алексеевна, Татьяна Валерьевна, — нива Михалыча останавливается в нескольких метрах от нас. Одновременно киваем, приветствуя, а мать Ульяны тут же прощается, отправляясь к дочери, уже восторженно поглощающей сахарную вату ядрено розового цвета. Улыбаюсь, внезапно вспоминая своих — ни один поход Ани и Лены на аттракционы в детстве не мог обойтись без этого лакомства.
— Вы знакомы? — гляжу в спину уходящей женщины.
— Не более чем с остальными родителями. Память на имена и лица — издержки прежней профессии, — нас с завхозом разделяет пара шагов — оптимальное расстояние комфорта для едва знакомых людей.
— То есть если я завтра решу устроить вам проверку — сможете всех заходящих в школу назвать по имени-отчеству? — интересуюсь почти ехидно, а в груди разрастается смешливый озорной настрой, казалось, забытый в далеком детстве.
— Наверняка провалю. К первоклашкам целое отделение*(имеется в виду армейская тактическая единица, состоящая из 5–10 человек) приставлено. А тех, кто как Татьяна несколько лет ребенка приводил, назову.
— Ого!
— Зато с датами швах. День рождения сына и тот не сразу запомнил. Хотя вру — тещин до сих пор в памяти, как каленым железом выжжен, — Михалыч хмыкает, а я не сразу понимаю, что это подавленный смешок.
Мы идем по аллее, усыпанной лепестками вишен. Где-то вдалеке раздаются первые аккорды рок-концерта.
— Будете кофе или чай? — мужчина кивает в сторону ларька с напитками.
— Вряд ли у них есть с ромашкой, — отшучиваюсь, но мой спутник совершенно серьезно отвечает:
— Сейчас проверим, — и уже разворачивается, собираясь незамедлительно выполнять поставленную задачу.
— Не надо, — останавливаю, непроизвольно задерживая за рукав, тут же отдергивая пальцы, как от горячего. Что-то я слишком осмелела для той, кто два дня назад не смела и глаза поднять на других мужчин, кроме мужа. Орлов паталогически ревнив, хотя я ни разу не давала повода. Однажды целую неделю донимал меня подозрениями, просто потому, что показалось: уезжая утром к маме, я надела черное белье, а вечером, когда он встретил меня с электрички, была уже в бежевом. Не иначе как переоделась для любовника. Тогда я не подумала, но теперь понимаю: каждый из нас не только судит по себе весь мир, но и видит в другом собственные пороки.
Интересно, Оболенская уже вкусила всю прелесть Володиного характера? Сомневаюсь. Такие «привилегии» обычно доступны родным и близким, а не просто допущенным к барскому телу. Но, судя по поведению Ангелины, она считает себя особенной и метит на мое место не только в постели Орлова, но и во всех остальных отраслях. Неслучайно же сегодняшнее представление в кабинете?
Вероятно, все раздумья написаны у меня на лице, потому что Михалыч тихонько кашляет, привлекая внимания:
— Бросайте вы эту головнятину, Ольга Алексеевна. Знаете, в Японии есть традиция: любоваться цветами и молчать. Чтобы не спугнуть красоту. Только молчание должно быть настоящим, а у вас рабочие мысли гудят, как провода под высоковольтным напряжением.
— Тогда давайте возьмем чай и помолчим до конца вон той аллеи? — соглашаюсь, удивляясь, откуда в бывшем военном внезапная поэзия самураев Страны восходящего солнца.
За чай каждый платит сам, хотя Михалыч и порывается, поджимая губы на мой отказ, но принимая его без уговоров и навязывания. Именно то, что мне сейчас и нужно — свобода выбора и поведения даже в таких мелочах. Хотя то, что к чаю он покупает имбирный пряник и протягивает мне, вызывает умиление.
В моем стакане ягоды облепихи и черничный лист — желание скорого лета. У отставного майора — классика поездов дальнего следования — черный, с лимоном и двумя кубиками сахара. Замечаю, что коротко стриженные волосы еще влажные, как после душа, а подбородок слишком гладко выбрит — готовился к нашей встрече?
В этой части парка немноголюдно все поспешили на концерт. Мы идем по аллее, временами соприкасаясь рукавами рубашек, а вишневые лепестки кружатся в воздухе, застревая в моих волосах и оседая на широких плечах Михалыча.
— Ольга Алексеевна… — голос слегка напряжен, как будто на экзамене, а не на прогулке.
— Просто Ольга.
— Петр. — Он протягивает руку, а я подаю свою в ответ — не для поцелуя, а как равная, пожимая сильную сухую ладонь. Жест длится ровно столько, сколько положено приличиями — ни секундной дольше. В Михалыча будто встроен датчик четкого распорядка. Заканчивая рукопожатие, он подхватывает ближайшую цветущую ветвь и подзывает меня ближе:
— Это Розанна, — произносит с неожиданной нежностью. — Подвид сахалинской сакуры, видите — цвет лепестков уходит в красный?
Киваю, глядя не столько на лепестки, сколько на сурового мужчину, улыбающегося соцветиям на тонкой вишневой ветке.
— А я думала, вы
