важно угодить отцу, поступить так, чтобы заслужить его одобрение. Во всех спорах, во всех наших неурядицах, старшая дочь всегда занимала сторону мужа. Мне было больно, обидно, тяжело. Но я и сама соглашалась с доводами Орлова, проигрывая раз за разом в битве сильного со слабым. Только Алену слабой язык не поворачивается назвать. Такие могут и целину в одиночку вспахать и мир перевернуть. Надеюсь, ее глаза откроются раньше, чем мои — все-таки дочерняя любовь к родителям не так слепа, как женская.
— Мам, ты опять начинаешь? — вопрос риторический. Отвечать не обязательно, потому просто жду, и Алена не подводит:
— Это просто помолвка. Артем хотел пожениться летом, но из-за ваших с папой разборок я предложила отложить на осень.
— Спасибо за «наши разборки», а не за мои капризы, как в прошлый раз, — слова горчат, но мне критично важно донести до дочери то, что происходит в моей душе. Пусть она не хочет и пока не может понять меня как мать, но, может быть, услышит, как женщину?
— Ты приедешь сегодня? — Лена игнорирует замечание, переходя на отстраненный деловой тон — один в один Володя, когда ему не нравится позиция собеседника.
— Прости, но нет, — отказывать дочери сложнее в разы, но Светка поднимает большой палец, а я стараюсь, чтобы голос не дрожал.
— Не делай вид, что тебе жаль, — язвительно замечает трубка. — Ты же терпеть не можешь Митрофановых.
Делаю глубокий вдох и считаю до трех.
— Мне не жаль, что я не увижу эту ярмарку тщеславия, в которую превращаются все встречи твоего отца и родителей Артема. Также не буду перед тобой извинятся за то, что считаю твоего жениха, мягко говоря, недостойной партией. Но я искренне прошу прощения, что не буду рядом с тобой, когда тебе нужна моя поддержка и внимание. Я люблю тебя, Аленка, но это не значит, что я разделяю все твои взгляды.
Слезы все-таки увлажняют глаза, а голос сбивается, выдавая меня с потрохами.
— И ты можешь на меня рассчитывать. Всегда.
— Но не сегодня, — резюмирует дочь.
— Да, не сегодня, — подтверждаю, чувствуя — еще чуть-чуть и разревусь.
— Мам… — тишина повисает между нами, разрастаясь бездной непонимания, в которой я утону, так и не достигнув дна.
— Я тоже тебя люблю, — внезапно тихо и мягко завершает разговор Алена.
Экран гаснет. А я шмыгаю носом и вытираю влажные щеки тыльной стороной ладони. Над темной бездной все-таки перекинут пока еще тонкий и хрупкий мост.
* * *
«Все в ресторане, а ты где?» — в сообщении Ани ни за что не распознать тайный сигнал — просто дочь интересуется, почему опаздывает мать. Но для меня это знак начинать операцию по возвращению своих вещей.
У Светки — старенький трехдверный паркетник, на заднем сидении которого зачем-то лежит молоток, бита и отвертка. На мое недоумение подруга с готовностью поясняет:
— Надо быть готовой к любому повороту событий. Вдруг нам придется отбиваться?
Хихикаю не столько от веселья, сколько от нервов. Чувствую себя почти преступницей, собираясь проникнуть в собственный дом. Вряд ли Володя предъявит мне счет за платья, туфли и белье, да и любой суд встанет на мою сторону, разделяя совместно нажитое имущество, и все-таки сильно не по себе. Как тать, крадущаяся в ночи, озираюсь, открывая ворота своего дома, вставляя ключ в замок и вводя код от сигнализации. Следом за комбинацией цифр набираю сообщение младшей дочери: «Все в порядке?»
«Все ок. Официально ты то ли больна, то ли при смерти. Папа так увлеченно пускает пыль в глаза, что даже забыл мобильный на столе. Проникновение не замечено».
Выдыхаю. Первый этап удался. Уведомления системы охраны приходят на телефон Орлову, и не будь удача и Анюта на моей стороне, муж бы уже мчался в наш коттедж в сопровождении наряда полиции. Конечно, остается еще жучок в моем телефоне, или программа слежения, или что там Володя установил, чтобы контролировать «гулящую» жену, но... Искренне надеюсь — Митрофановы и помолвка дочери окажутся важнее, чем потребность призвать меня к порядку и послушанию.
Вообще, продуманным наш со Светкой спонтанный визит в дом на заливе не назвать, с какой стороны ни посмотри. Я даже сумками или коробками не озаботилась. Руководствовалась только мотивом «нечего надеть», но только зашла в прихожую, поняла: — в обстановку этого семейного гнездышка вложено столько моей души, что парой костюмов и курток обойтись не смогу. А Светлана Александровна за спиной восторженно пофыркивает и не скупится в комментариях:
— Роскошно! Круто! Вау! Теперь, Олька, я тебя понимаю. За такое любая продастся. Паркет дубовый?
— Лиственница, она долговечнее. — Поясняю зачем-то, вспоминая не к месту, с каким вниманием мы с Володей выбирали все отделочные материалы для нашего дома. Каждая ручка, цвет стен, ткань портьер — все здесь продумано до мелочей и пропущено через долгие размышления и вдумчивые сомнения. Несмотря ни на что, мне все еще нравится этот дом — мой, в той же мере, что и Орлова. Сердце щемит пониманием — при разводе вряд ли удастся сохранить коттедж за собой. Скорее всего, Володя попытается оставить меня ни с чем — в качестве демонстрации собственной власти и силы, и чтобы проучить непокорную, вырвавшуюся из-под контроля.
Сопровождаемая нескончаемым потоком Светкиных восторгов, останавливаюсь на пороге кухни. Хочется забрать с собой и набор американских чугунных сковородок, и привезенную из Дубая турку, и любимый сервиз с морским орнаментом, найденный на ремесленной ярмарке в Лиссабоне.
— Хочешь что-нибудь разбить? — заговорщицки подмигивает подруга, но я в ответ лишь качаю головой.
— Нет. Хочу остаться, — признаюсь честно. Самым логичным сейчас кажется предложить Светке выпить чаю и сесть за круглый стол, за беседой и печеньем. Вытаскиваю из буфета жестяную банку с недавно испеченным ассорти: с вяленой клюквой, миндалем, маком, кардамоном и просто сахаров. Соучастник-сладкоежка мгновенно оценивает мои кулинарные таланты:
— Не захочешь географию преподавать — иди в кондитеры. Выпечка — огонь!
— Могу дать рецепт, — улыбаюсь, сама угощаясь испеченным всего четыре дня назад бискотти.
— Нет уж, Оль, кулинария всегда была по твоей части, а у меня даже блендер появился исключительно ради клубничной «Маргариты». Кстати, где Орлов алкоголь держит? Уверена, у него в баре не «Багратион», но «Наполеон».
На раковине как раз замечаю пустой коньячный бокал, а в мусорке бутылку из-под Хеннесси — несколько лет она стояла початая в кабинете мужа, а с моим уходом опустела за два дня.
— Мы здесь за одеждой, — озвучиваю больше для себя, чем для Светки. Каждая минута в любовно обжитом доме снижает градус моей решительности. Оказывается,
