то что я никогда не была фигурой публичной, постоянно оставаясь в тени мужа — меня узнают.
— Ольга Алексеевна! Правда ли, что ваш муж попал сюда из-за скандала с бывшей любовницей мэра Ангелиной Оболенской?
— О, она и мэру дала? Шустро. Думала, выше зама Геля не смогла подняться, — бросаю на ходу не останавливаясь. В спину летят какие-то столь же бестактные вопросы, но язвить, даже ради самозащиты, не тянет. Что, если с Вовой действительно все серьезно?
До реанимации кардиологии нужно пройти корпус отделений терапии и травмы, подняться на двух лифтах и спуститься на одном. Времени достаточно, чтобы под стук каблуков по кафелю вспомнить, как чуть больше года назад Орлов впервые загремел в клинику с сердечным приступом. Тогда они чуть не потеряли крупный заказ на оборонку, а его заместитель и правая рука переметнулся к конкурентам вместе с частью инженеров и конструкторского бюро. Ночь, когда я сидела на стуле в коридоре, а мужа откачивали и возили по всем обследованиям, отпечаталась в памяти, как одна из самых страшных. Тогда меня пугала неопределенность, потеря опоры и кормильца. Мир без Володьки казался пустым. Сейчас я знаю, что и за пределами наших отношений есть жизнь. Что я не просто жена, а человек, способный принимать решения и отвечать за свои поступки. С каждым шагом по пустым больничным коридорам все сильнее осознание: я могу жить со своей слабостью и, возможно, глупостью. Могу совершать ошибки и радоваться дням, в которых совсем не обязан быть рядом муж.
Машу рукой, точно прогоняя навязчивую муху — кажущиеся теперь нелепым потаканием эгоисту поступки: как я отменяю сеанс с учеником, потому что Орлову внезапно поплохело и он, решив, что умирает, потребовал меня срочно к себе. Как вместо поездки с дочерями в Мариинку все выходные просидела рядом с растянувшемся на супружеском ложе мужем, исполняя по первому требованию «последние» желания — куриный бульон, паровой пудинг и чтение вслух исторического романа. Как каждые десять минут слушала пульс, потому что несчастному больному чудилась аритмия. Как готовила все эти диетические обеды, завтраки и ужины и собирала с собой, чтобы даже на работе Володя мог правильно питаться. Я была хорошей женой. Возможно, даже слишком, раз распустила самовлюбленного эгоиста до махрового абьюзера.
У Орлова отдельная палата интенсивной терапии. Вижу мужа сквозь стекло — бледный, с датчиками на груди. Подключен к мониторам, но никаких трубок во рту, никакой искусственной вентиляции. Просто капельница и монитор, где отображается синусоида сердцебиения — ровная, стабильная, выглядящая вполне жизнеспособной.
— Ольга Алексеевна? — Ко мне подходит врач, молодой мужчина с усталыми глазами. — Ваш муж в стабильном состоянии. Инфаркт, но небольшой очаг.
— А он… — начинаю я, но тут же слышу слабый, но театральный стон из-за стекла.
— Оль… — голос Володи звучит так, будто он уже одной ногой на том свете.
Врач едва заметно закатывает глаза.
— Мы ввели тромболитики, все под контролем. Но пациент… — врач понижает голос, — настаивает, что ему гораздо хуже, чем есть на самом деле.
Конечно, настаивает. Уверена, что и медсестру, сообщившую мне о его «тяжелом» состоянии, подкупил, чтобы слегка преувеличила. Или я ищу злой умысел там, где его нет?
— Можно к нему?
— Да, но недолго.
Орлов лежит, закатив глаза, как герой мелодрамы. Выглядит он, действительно, неважно — бледный, с синяками под глазами и как-то постаревший. Когда подхожу ближе, выгибается и стонет. Громко, протяжно, жалобно. Мое сердце отзывается болью — требует броситься к мужу, утешить, обнять, попытаться помочь, но я пресекаю первый порыв. «Играет», — холодно комментирует разум. И от это понимания все внутри переворачивается. Место жалости занимает не злость, но пустота. Если бы не было Оболенской и всех тех постыдных низких сцен, что последовали после — я бы уже дрожала у постели «умирающего», выполняя все просьбы и молясь о скорейшем выздоровлении. Но сейчас будто прорвало плотину, и чувства утекли, оставив после себя лишь тихое изумление: «Неужели я больше ничего не чувствую? Я не желаю ему зла, но должна ли я бояться? Должна ли дрожать за его жизнь?»
В палате пахнет медикаментами и Володькиным парфюмом. Даже на больничной койке он умудрился сохранить этот запах — дорогой, подавляющий, показывающий, кто тут хозяин жизни.
Муж медленно открывает глаза, когда я подхожу ближе — бездна страдания и внимательности — как я восприму этот спектакль.
— Оль... Ты… пришла… — шепчет, делая паузы между словами, будто каждое дается с трудом.
— Живой? — спрашиваю сухо.
— Чуть не… умер… — хватается за грудь, морщится. — Сердце… еле бьется…
Монитор рядом мерно пикает, показывая ровный, чуть учащенный ритм.
— Да уж, еле-еле, — киваю в сторону экрана.
Орлов на секунду теряется, но тут же хрипит:
— Это… аппарат… поддерживает…
— Не надо, — удивляюсь собственному спокойствию. — Я видела анализы. Ты не умираешь.
Его пальцы судорожно сжимают простыню — жест, когда муж злится, но старается не показывать.
— Ты даже... сейчас... — он делает паузу, изображая одышку, — не можешь... проявить... сострадание?
Меня передергивает, но не от его слов, а от внезапного осознания: он действительно верит, что имеет право на мое сострадание. После всего. После Оболенской. После унижений. После того как смешивал меня с грязью перед дочками.
— Володя, — говорю тихо, наклоняясь, — ты не в коме, не под ИВЛ, и даже не в реанимации. Просто с микроинфарктом в частной палате под сестринским наблюдением.
Его лицо искажается — сначала от злости, потом от паники, что игра не работает, а контроль ускользает.
— Ты… не понимаешь… — он снова хватается за сердце, но на этот раз слишком уж демонстративно. — Врачи… скрывают… правду…
— Какую правду? Что ты не умираешь?
— Оль… — Орлов тянет ко мне руку, дрожащую, но не от слабости, а от ярости. — Я… чуть не погиб… из-за тебя…
Неожиданный поворот! Вовка серьезно думает, что стандартная схема — выставить меня виноватой во всех грехах, сейчас сработает?
— Из-за меня?
— Если бы… ты не устроила сцену… если бы не выкинула кольцо… если бы… не ушла к этому… майоришке… — он задыхается, но не от боли, а от накатывающей истерики. — Все из-за тебя!
Медсестра за стеклом настораживается, но я не повышаю голос, склоняюсь еще ближе и тихо с расстановкой выдаю:
— Нет, Володя. Из-за тебя. И из-за дуры, которую ты трахаешь. Из-за твоей губастой фифы, которая выложила ваши фото в сеть, как дешевый трофей. Что, не понравилось быть дураком на весь город? Из идеального мужа, отца и бизнесмена стать посмешищем. Хером с толстым кошельком — достижением тупой шлюхи? Нравится быть новым кобелем вечно текущей сучки?
Откуда
