к раковине, и черт меня дергает заглянуть в зеркало…
Господи, на меня смотрит какое-то пугало огородное! Тушь размазана по щекам черными потеками, глаза красные и опухшие от слез, нос тоже красный и распухший. Волосы встрепанные, губы бледные. В общем, вид такой разнесчастный, что неудивительно, что даже босс меня пожалел.
Включаю воду, нещадно смываю всю эту «красоту», растираю лицо ладонями до красноты. Вода приятно прохладная, и от нее немного легчает на душе.
Тяну руку в поисках полотенца, а там полочка с аккуратно сложенными стопкой кипенно-белыми пушистыми полотенцами, прямо как в дорогом отеле. Причем такое ощущение, что стопка выровнена по линеечке. Беру одно — оно мягкое, словно облако, и пахнет каким-то кондиционером.
Какое тут все безупречное! И вообще квартира настолько чистая, будто ее тридцать раз на день вылизывает языком как минимум дюжина горничных. По-любому же Алмаз Акопович не сам убирается и полотенца стирает-гладит, так?
Я, конечно, люблю порядок, но тут он какой-то патологически ненормальный. Я бы даже сказала — маниакальный.
Немного привожу в порядок волосы — расчески, разумеется, не нахожу, поэтому просто приглаживаю их пальцами. Выгляжу все равно не ахти, но уже не как пугало.
Выхожу из ванной, стараясь не хлопать дверью, осторожно прохожу на кухню.
Усаживаюсь за самый краешек огромного обеденного стола. К этому времени Алмаз Акопович уже успевает достать из гигантского холодильника целую башню стеклянных контейнеров с едой. Двигается он уверенно, четко, словно привык к такому ритуалу.
— Антонина…
— Можно просто Тоня, — тихо говорю я, внутренне съеживаясь.
— Хорошо, Тоня, — кивает он, открывая контейнеры один за другим. — Что ты предпочитаешь? У меня есть говядина, курица, свинина, баранина, кролик. Еще различные гарниры, салаты.
Э-э… серьезно, что ли? Целый ресторан!
— Мне все равно… Что проще, — отвечаю я, немного обалдев от оглашенного меню.
— Мне не составляет труда разогреть что угодно, — пожимает он плечами, будто это самая обычная вещь на свете — иметь дома запас еды на небольшую армию.
— Курицу, — отвечаю нейтрально, не желая показаться капризной.
Очень скоро передо мной оказывается тарелка с куриным филе в ароматном соусе терияки, идеально пропорциональной порцией риса и свежим зеленым салатом.
Сам же шеф предпочитает красное мясо — берет себе кусок говядины с кровью и какой-то сложный гарнир из овощей.
С невозмутимым видом садится рядом со мной — не напротив, а именно рядом. От его близости у меня перехватывает дыхание.
— Ешь, Тоня, — говорит он.
То есть расспросы решил отложить на потом? Ура! А то я так и не придумала, что стоит рассказать, а о чем лучше умолчать. Может, пока поем, что-нибудь и придумается.
Но я все же решаюсь попросить:
— А у вас зарядки не найдется?
К счастью, зарядка, подходящая для моего телефона, у шефа находится. Хоть он и одаривает мой потрепанный гаджет презрительным взглядом.
Молча встает, достает зарядку из какого-то ящика и вставляет в розетку возле стола.
Едим мы молча. Я стараюсь жевать как можно тише, боясь нарушить эту странную атмосферу. Еда оказывается невероятно вкусной. Или это я просто голодная?
Пока мы ужинаем, мой телефон так же жадно поглощает электричество и вскоре довольно булькает новым сообщением.
В надежде, что это наконец-то объявилась Машка, я тут же хватаюсь за телефон и проверяю.
А там не Машка. Там Дима с нехилой такой угрозой: «Если надеешься получить что-то при разделе имущества, то даже не рыпайся. В нашей стране супруги делят не только совместно нажитое, но и долги, а у меня нехилый такой кредит на машину. Еще и должна мне будешь».
На этом моя только-только успокоившаяся психика окончательно ломается.
Громко всхлипываю, зажимая рот рукой.
Глава 7. Спокойный как танк
Алмаз
Вроде бы все шло хорошо, мы сидели, мирно ужинали, почти как парочка. Она аккуратно орудовала вилкой, видно было, что напряжена, но держится. Мне даже нравилось наблюдать, как она осторожно пробует мясо, слегка щурится от удовольствия.
Честно сказать, давно в моей квартире не было женщины, с которой вот так мило ужинал бы.
Обычно все происходит по-другому: встретились где-то, пара фраз, постель, и чао-бамбино.
А тут… черт, даже уютно как-то. Она сидит рядом, от нее пахнет каким-то простым шампунем и легкими духами, ничего вызывающего. Приятно.
Но, на беду, Тоня заглядывает в телефон, и я вижу, как ее лицо меняется. Глаза в момент становятся будто стеклянными.
И снова-здорово…
Слезоизвержение, акт третий.
Она громко всхлипывает, зажимает рот рукой, но слезы уже катятся по щекам.
Любой другой на моем месте наверняка растерялся бы, начал суетиться, нести какую-нибудь успокоительную чушь. Но у меня достаточно сестер, родных и двоюродных, чтобы уметь обращаться с женщинами, когда они изволят устроить истерику.
Тут главное — оставаться спокойным как танк. Ни единой эмоции на лице, голос ровный, движения четкие. Тогда есть шанс, что сама угомонится. Если же нет… Впрочем, пункт первый обычно срабатывает.
Поэтому делаю невозмутимое лицо, достаю из салфетницы белую салфетку, подаю ей. При этом легко хлопаю ее по плечу, чувствую, как под тонкой тканью блузки напрягаются мышцы.
— Ну-ну… — говорю ровно, без всякого сюсюканья.
От моего, казалось бы, простого прикосновения она резко шарахается в сторону — так резко, что стул под ней скрипит.
Это неприятно полосует ногтем по моему эго.
Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых читается что-то вроде… страха? Серьезно? От обычного дружеского похлопывания по плечу?
Я ведь привлекательный мужчина, в самом-то деле, и ничего грубого ей не сделал.
— Тоня, что случилось? — спрашиваю я, убирая руку. — Толком объясни. Начни с самого сначала…
Всхлипывая, она протягивает мне свой телефон, и я читаю сообщение от ее мужа.
«Если надеешься получить что-то при разделе имущества, то даже не рыпайся. В нашей стране супруги делят не только совместно нажитое, но и долги, а у меня нехилый такой кредит на машину. Еще и должна мне будешь».
Ого, уже и до развода доругались.
Шустро.
И какая прелестная манера общения с беременной женой. Прямо образец галантности.
— Сначала, Тоня, — настаиваю я, возвращая ей телефон. — Хочу узнать всю историю целиком.
И она рассказывает…
При этом кривится — морщит нос, как ребенок от горького лекарства, — всхлипывает, вытирает щеки салфеткой, захлебывается словами, но выкладывает мне все до конца.
— …После того как Дима поговорил с мамой, его как подменили. Тут же начал говорить про деньги, что, мол, я с ребенком много не заработаю. А на мне ведь кредиты… Я же думала, это нормально, что жена
