воссоздавая прошлое. Он потакал своей профессиональной страсти, но — из чувства разочарования и краха иллюзий — использовал свой особый навык, чтобы подорвать изнутри организацию, в которой служил.
Большую часть документов, которые он видел, составляли довольно обыденные депеши из Первого главного управления в Политбюро и МИД. Они были менее интересными. Однако ему также попадались и некоторые оперативные дела Первого главного управления, включая личные дела сотрудников разведки, их переписку с Московским центром и подробные сведения об объектах, которых пытались завербовать. Он видел далеко не всё. Некоторые дела оставались для него недоступными из-за слишком высокого уровня секретности — например, касающиеся убийств. Текущие оперативные дела деликатного характера также хранились у начальников отделов или, если они были особо секретными, у начальника управления. А дела наиболее важных агентов — например, тех, кого вело управление контрразведки, — и вовсе не попадали в основной архив. Но он всё равно часто видел целые серии дел во время их транспортировки.
Копировать всё подряд у него не было времени. Из-за лавины материалов, проходивших через его руки, ему приходилось быть избирательным. Часто он выписывал лишь аннотации с обложек дел, где излагалась их суть и ключевые факты. Его работа превратилась в «колоссальный процесс фильтрации». Он фиксировал то, что казалось ему интересным и важным. И это, в свою очередь, меняло его самого, по мере того как его личные обиды и идеологические убеждения сливались воедино. Что происходит с человеком, который видит жизнь своей страны и угнетение её народа исключительно сквозь призму донесений информаторов и шпионов?
Некоторые дела он копировал целиком. Иногда из-за их очевидной важности. Но порой — из-за того глубокого личного потрясения, которое они у него вызывали. Он старался сохранять дисциплину при ведении записей. Но время от времени это становилось невыносимым. Внешне он казался безликим архивистом, серым человеком, затерянным среди папок, но чем глубже он погружался в работу, тем сильнее он терзался и тем одержимее становился. Под этой невозмутимой маской вскипали ярость, горечь и ненависть. Иногда, когда он делал свои заметки, гнев выплескивался на бумагу в виде размашистых каракулей на полях. Из слов, которые люди набрасывают на полях официальных документов, можно почерпнуть поразительно много. У Сталина одно-единственное слово могло означать смерть человека. У Митрохина были свои слова, которые он черкал на полях, когда не мог выносить увиденного. Одно из них — «Лжецы». Но было и другое слово, к которому он возвращался снова и снова. «Грязь».
29.
Грязное сердце зверя.
Теперь, все глубже погружаясь в архивные дела, Митрохин шел по следу зверя, спускаясь вслед за ним в самые глубины порока. Описывая это, он использовал выражение «идти по следу грязи». «Я не мог поверить в существование такого зла», — говорил он позже. Всю силу своего гнева он обращал на то, как враг осквернял человеческое достоинство. Мрачная суть чекизма — и то, что приводило Митрохина в такую ярость, — заключалась в том, что в самой его основе лежала необходимость предательства одного человека другим. Зверь разбухал, подпитывая культуру доносительства. Потребность доносить вдалбливалась в граждан с раннего возраста: школьник Павлик Морозов, убитый за донос на собственного отца, был возведен в ранг героя и примера для подражания. И к 1970-м годам КГБ выстроил вокруг осведомительства целую культуру. Это отличалось от репрессивного террора времен Дзержинского или Ежова. Вместо пуль и массовых расстрелов ставка теперь делалась на более скрытое, но всепроникающее присутствие в жизни общества.
Представьте себе студента, который просто обмолвился, что на Западе, возможно, все не так плохо, как рисуют советские СМИ, и у них есть чему поучиться. Кто-то из сокурсников тут же донесет на него. Наш студент, возможно, еще не был врагом государства, но существовала опасность, что он им станет. А его идеи могли заразить других. Поэтому его вызывают на так называемую «профилактическую» беседу. На ней сотрудники КГБ разъясняют, чем чреваты подобные вольные разговоры для его свободы и дальнейшей жизни. И вот на следующем собрании он уже восхваляет достоинства коммунизма и клеймит Запад. Все понимают, почему. В течение года за студентом будут пристально наблюдать информаторы из его окружения, чтобы убедиться, что он не отклоняется от курса. Если он оступится, его посадят. Даже если теперь он станет лояльным гражданином, его имя и его история все равно останутся в архивах с пометкой «политически неблагонадежен». Если он когда-нибудь попытается устроиться на работу, это обернется против него. На его жизни теперь стоит клеймо. Так папки с делами и разрастались. Каждый гадал, кто из окружающих может оказаться доносчиком и предать его.
Органы госбезопасности существовали не для расследования обычных преступлений, а для предотвращения преступлений политических и искоренения инакомыслия. Следить нужно было за всеми, и каждый был обязан помогать. Отказ от содействия — недоносительство — сам по себе мог считаться преступлением. Чекизм держался на взращивании информаторов — целой армии тайных помощников, пронизывавшей все слои общества. Они доносили на друзей, коллег, пациентов, жен, мужей, студентов, учителей, родственников и прихожан. На самом деле КГБ не был ни вездесущим, ни всемогущим, но его сила отчасти и заключалась в том, что люди не знали границ его влияния и того, кому вообще можно доверять. В представлении Митрохина на смену сталинским репрессиям пришел новый террор — менее жестокий, но куда более коварный.
Митрохин читал историю за историей, повествующие об этой грязи — истории не только знаменитых, но и забытых людей. Сильнее всего ранили мелкие истории предательства — например, о людях, которых принудили стать доносчиками. Там была история лидера еврейской группы в Одессе, который организовал движение против эмиграционной политики Москвы. Его арестовали за продажу заграничных часов и поставили перед выбором: стать секретным агентом в еврейской общине или сесть в тюрьму. Он выбрал первое. Были и те, кто принадлежал к религиозным группам, например к баптистам, и совершил какой-то проступок. Их могли скомпрометировать и склонить к доносительству, что в глазах Митрохина было особенно мерзкой грязью. У офицеров КГБ, подобно рабочим на заводах, существовал план по вербовке агентов. И, точно так же как на заводе, эти показатели можно было подтасовывать с помощью лжи или предоставления откровенной «липы». В результате все, о чем сообщалось и что ложилось в папки дел, раздувалось до невероятных масштабов —
