сначала самим информатором, чтобы доказать свою полезность, а затем и офицером КГБ, чтобы произвести впечатление на начальство.
Иногда человека делали осведомителем из страха или под угрозой компрометации, но Митрохин видел, что нередко это делалось ради личной выгоды. Например, начальник хотел получить повышение, писатель — опубликоваться, рабочий завода — получить более удобную смену, возможность поехать за границу или занять чужую квартиру. Коллеги и супруги, любовники и любовницы строчили доносы друг на друга, чтобы убрать с дороги соперника или просто неугодного человека. Вопреки всем разговорам о том, что Чекисты стоят на страже родины, зачастую люди использовали их лишь для сведения личных счетов и продвижения собственных интересов.
Митрохин испытывал глубокий гнев из-за несправедливости мира, в котором судьба человека могла тайно решаться спецслужбой, часто из-за чьей-то мелкой обиды или в погоне за выгодой. «Где бы и когда бы ни жили человек, семья, группа или общество, они обнаружат, что спецслужбы тоже там присутствуют, пусть и негласно. Они оказывают давление на человека и влияют на его судьбу».
Митрохин видел, что за чекистским фасадом со всеми его разговорами о защите родины скрывалась система, поощрявшая обман, мелкое честолюбие, безнравственность и предательство. Заявления о патриотизме и идеологии служили лишь прикрытием для борьбы за власть, личных амбиций и коррупции сотрудников КГБ и их агентов. Несложно понять, почему человек, который рассчитывал стать элитным разведчиком КГБ, но вместо этого был унижен и сослан в архив, испытывал особый гнев из-за того, как судьбы людей решались другими, зачастую остававшимися в тени. Он часто цитировал один стих из Библии: «Почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?» — спрашивал он. Другие преуспевали, а он потерпел неудачу. Возможно, кто-то из коллег на Лубянке несколько лет назад донес о его словах? В своей неудаче, как он считал, была повинна эта чекистская система.
Для Митрохина эта грязь доносительства была черным сердцем зверя, осквернявшим все, к чему оно прикасалось. Она проникала во все человеческие отношения, какими бы личными они ни были, делая каждого соучастником этой тьмы. «ЧК касалась всего, великого или малого», — говорил он. Его страна оказалась в рабстве у зверя, который становился сильнее, питаясь греховными помыслами людей и поощряя темные стороны человеческой души. Как можно было победить этого зверя и вырвать людей из его тисков? Ответ был один: выведя его на свет.
В мире, построенном на лжи, сохранение истины имело еще большее значение. Истина могла разъесть здание лжи и освободить отдельных людей, а возможно, и целые народы. Вот почему КГБ и государство так ее боялись. И вот почему она могла стать столь мощным оружием. Душа России была развращена. Ее можно было спасти, а грязь смыть только тогда, когда люди столкнутся лицом к лицу с реальностью собственного греха. Митрохин хотел, чтобы имена осведомителей стали достоянием общественности — как, например, имя утонченного библиофила из Ленинграда, который обзавелся широким кругом знакомств благодаря своей страсти к искусству, музыке и литературе, но при этом доносил на всех, с кем встречался. Митрохин занес его имя и адрес в свой архив. Или молодая женщина, которая, будучи студенткой, донесла на своего преподавателя за то, что тот хвалил перед студентами чехословацкий «социализм с человеческим лицом». Агент Татьяна втерлась в доверие к преподавателю, а затем привела сотрудников КГБ на квартиру, где нашли публикации самиздата. После окончания института Татьяну планировали направить на работу по иностранцам. Ее тоже, по мнению Митрохина, следовало разоблачить за преступления против человечности.
Разоблачение могло оказаться болезненным для тех, кто оказался доносчиком, особенно если на них оказывали давление. Но он верил, что это необходимо, так как только разоблачение давало им шанс очиститься. «Разоблачение чекизма, таким образом, так или иначе содержит в себе призыв к примирению; оно указывает и облегчает путь к покаянию, к очищению от грязи».
Им начал двигать духовный поиск.
Он понимал, что почти весь народ оказался под чарами зверя. И он также понимал, что виновен сам. В конце концов, в послевоенные годы он сам находился на Украине, а затем служил в самом КГБ. Возможно, утверждение о том, что столь многие оказались виновны, подпав под власть его врага, было для него одним из немногих способов объяснить, почему он сам поступил точно так же. Как он позже напишет: «Кто без греха и вины?»
Со временем Митрохин понял, что эта система исказила и осквернила не только историю отдельных людей, но и историю всей страны, верить в которую приучили целый народ. Однажды к Митрохину подошел коллега-архивист: «Хочешь посмотреть кое-что интересное?»
История в деле, которое ему показали, заворожила Митрохина и навсегда врезалась ему в память. «Она разоблачала такое нагромождение лжи, что у меня перехватило дыхание», — вспоминал он. Речь шла о событиях в Одессе на Украине во время Второй мировой войны. В советской мифологии, увековеченной в романах и телепередачах, партизаны и подпольщики храбро противостояли силам противника в городских катакомбах, совершая диверсии, пока их в конце концов не выследили и не уничтожили. Одну группу составляли советские разведчики из Москвы, другую — местные украинцы. Обе группы превозносили как героев, а созданный в их честь «Музей партизанской славы» привлекал толпы туристов.
Но дело, которое показали Митрохину, было результатом секретного расследования КГБ о том, что произошло на самом деле, и оно открывало совершенно иную картину. Два советских отряда на самом деле поссорились друг с другом и в итоге перестреляли друг друга в катакомбах. «Жалкий фарс бандитского сведения счетов длился три с половиной года и закончился гибелью всех причастных», — отметил Митрохин в своих записях по этому делу. И все же эту мрачную историю каким-то образом превратили в героическую сагу. «Когда одна версия событий намеренно искажается, закрадываются сомнения в правдивости других свидетельств и в достоверности самой истории как таковой», — размышлял он.
В повседневной жизни люди словно отключали критическое мышление — как в театре, здесь не следовало задавать лишних вопросов, иначе рухнуло бы само ощущение реальности. Но именно это, по мнению Митрохина, и было необходимо. Он хотел проткнуть этот пузырь нереальности, окружавший жизнь. «Подобные вещи нельзя скрывать. Нельзя оставаться невинным сторонним наблюдателем, потому что однажды все это выйдет наружу».
Правда была оружием — мечом, которым можно было разить и который обладал почти сверхъестественной силой. Он мог пробить любые доспехи. Именно это понимание заставляло государство прилагать столько усилий, чтобы контролировать правду, ограничивать потоки информации, стирать людей со старых фотографий, переписывать историю, подавлять писателей и
