сотник. Он не говорил так связно, как я. Я задавал вопрос за вопросом, чтобы получать ответы. Думал, может, сумею использовать услышанное.)
Когда женщины в результате «милости» хотели вернуться в Йозгат, многих полицейских отправили в окрестные деревни, чтобы призвать турецких крестьян к «священной войне» (джихаду). Пришли двенадцать-тринадцать тысяч с топорами и другими железными орудиями. Им разрешили убивать всех и забрать самых красивых девушек.
Балакян отдельно подчеркнул виновность Талаат-паши:
Я, как член управления Армянского Константинопольского патриаршества, долгое время имел доступ к турецким делам. Естественно, что и Талаата я знал лично. Он имел абсолютное влияние.
Он все делал совершенно сознательно. Когда мы что-либо просили для армянского патриаршества, он нам говорил: «Нет надобности обращаться к другим министрам, приходите прямо ко мне, но записывать ничего не надо, можете говорить мне лично, я выполню!» Он делал так, будто на него возложена вся ответственность, а он никому не подотчетен.
Позже во время показаний Балакян недвусмысленно заявил о компрометирующей телеграмме: «На телеграмме стояла подпись Талаата. Я это видел собственными глазами». В этот момент суду были представлены другие разоблачающие телеграммы, собранные в конце войны Арамом Андоняном[97]. Разгорелся спор, можно ли использовать эти телеграммы в качестве доказательств. Адвокат фон Гордон выступил со своими доводами:
Но ведь я должен сказать, что содержат эти телеграммы. Они подтверждают, что Талаат в этих пяти телеграммах лично приказывал уничтожить всех армян, в том числе и детей. Сначала было приказано сохранить тех детей, которые не в состоянии будут помнить, что стало с их родителями. Потом, в марте 1916 года, этот приказ был ужесточен, а именно – убрать всех детей из сиротских домов и уничтожить, потому что эти дети могли стать вредным элементом для Турции в будущем. О подлинности этих телеграмм может сообщить свидетель Андонян, который эти телеграммы получил непосредственно в городском управлении, куда допустили армянскую делегацию после победы англичан. Я лично допускаю, даже уверен, и надеюсь, что и присяжные верят обвиняемому в том, что он со своей стороны был твердо убежден, и не без основания, притом не только поверхностно, но до глубины души, что Талаат был автором совершенных против армян ужасных зверств и ответствен за это. Если вы придете к этому убеждению, то лишь в этом случае я откажусь от ходатайства о допущении доказательств.
Окружному прокурору наскучили назидательные рассуждения защиты. Он обратился к судье:
Я прошу отклонить это ходатайство. Г-н Председатель дал возможность самым обстоятельным образом обсудить вопрос о виновности Талаата в зверствах над армянами. Однако этот вопрос совершенно не имеет значения, ибо, по моему мнению, нет никакого сомнения в том, что обвиняемый был убежден в том, что именно Талаат – виновник этих ужасов. Тем самым мотив преступления совершенно ясен. Однако я считаю, что в данном суде совершенно излишне выяснять вопрос о виновности Талаата, так как это значило бы вынести исторический приговор, для чего был бы нужен иной материал, чем тот, которым мы располагаем.
Как и надеялись дашнаки, суд над Тейлиряном превратился в суд над Талаат-пашой.
После показаний высокопоставленных свидетелей пришел черед пяти врачей и психиатров, в том числе лечивших Тейлиряна до его ареста. Они описали его симптомы (приступы обморока, ночные кошмары) и выдвинули гипотезы. Они пытались объяснить термин «эпилепсия». Их показания должны были определить, был ли Тейлирян в здравом уме с медицинской точки зрения, когда нажимал на курок. Доктор Штермер свидетельствовал:
Он никогда ничем серьезно не болел до 1915 года, когда стал свидетелем резни, о которой мы сегодня достаточно много говорили. Он возбужденно рассказал мне, как погибли его родители, братья и сестры. Он с дрожью и содроганием вспоминает те моменты, когда турок с такой силой ударил по голове его брата, что она от этого рассеклась пополам. Он тоже получил ранения – в голову, хотя рана и не очень опасная, в левое плечо и в колено. От ужасных впечатлений этих убийств вместе с собственными ранами и перенесенными переживаниями он впал в обморок. В течение трех дней он был под трупами в беспамятном состоянии и, наконец, когда пришел в сознание, то трупный запах навсегда остался в его дыхательных органах. Он говорит, что каждый раз, когда читает о каком-либо ужасном случае и особенно когда вспоминает эту резню, то трупный запах вновь проникает в органы обоняния, настолько, что он не может от него избавиться.
Врачи пришли к выводу, что болезнь Тейлиряна – не плод его воображения. Симптомы следовали определенному сценарию: перед тем, как почувствовать слабость, и за миг до обморока Тейлирян постоянно ощущал запах крови. Причин сомневаться в этом не было. Свидетели его приступов позже рассказывали, что он начинал содрогаться всем телом и затем терял сознание. Придя в себя, он чувствовал боль в ногах и руках. В полном изнеможении он испытывал сильнейшую жажду и в конце концов погружался в глубокий сон. (Подобные симптомы выглядели типичными для эпилепсии.)
Врачи, осмотревшие Тейлиряна, также обнаружили шрамы по всему его телу. Он рассказал, что на него напали турки, и следы от ран послужили весомым доказательством, что его на самом деле истязали во время депортации. Возможность того, что раны были получены иным образом – например на поле боя, – в ходе дачи показаний даже не рассматривались.
Каждый человек в зале суда знал, что война принесла невиданные прежде кошмары. Более пятидесяти процентов солдат, сражавшихся в «войне, которая положит конец всем войнам», были либо убиты, либо ранены. На некоторых полях сражений Первой мировой войны полегли сотни тысяч солдат. Ветераны Первой мировой столкнулись с такими ужасными методами ведения боя, что некоторые виды оружия вскоре были запрещены. Один только отравляющий газ сделал калеками сотни тысяч человек, которые до конца своих дней жили с глубокими шрамами на лице, ослепшие, с затрудненным дыханием. На большинство солдат оказали воздействие непрерывный грохот пулеметных очередей и взрывы бомб, их ранило осколками гранат и мин. Некоторые пережили голод или эпидемии холеры и тифа. Молодые люди возвращались домой сломленными и потрясенными масштабами кровопролития. К перечню военных травм добавился ранее неизвестный синдром, получивший название «контузия».
К 1921 году наука о сознании захватила воображение медицинского мира. Это была эпоха Фрейда. На год раньше, в феврале 1920-го, в Берлине был основан Психоаналитический институт, и идея о том, что действия могут быть мотивированы силами подсознания, набирала популярность. В этом контексте для врачей, которые
