честным, одно из беднейших, но это всё мелочи. Здесь живут графы, виконты, бароны — люди, которые получили титулы от императора и служат ему. Понятно?
— Понятно, я это знал и так.
— Не перебивай. Империя — это рваный круг. В центре — столица и графства. А по краям — марки. Земли, которые лежат между империей и тем, что за ней. Дикие земли, разломы, твари, княжества, которые не признают имперскую власть. Марки — это щит… — он поморщился, — нет, не щит. Марки — это забор, за которым живут звери. И чтобы звери не лезли через забор, на нём сидят сторожевые псы.
— Маркграфы.
— Именно. — Гремлин кивнул. — Маркграф — не то же самое, что граф. Граф получил титул от императора. Его земля изначально подарок короны, и лишь потом наследуемая. Его власть — от трона. Маркграф же — это бойцовый пес, который должен защищать свою землю, и за это он получает привилегии. Сейчас по-настоящему диких марок осталось пять. И именно они сохранили свои обычаи и языки.
Он хлебнул пива.
— Маркграфы сохраняют свои земли, свои законы, своих богов. Взамен — защищают границу и приходят, когда император зовёт. Марки — это копьё империи.
Гремлин посмотрел мне прямо в глаза, и выражение его лица стало жёстким, как тот хитин, что я срезал с лапы вожака.
— Копьё империи — это не метафора, парень. Это кровь. Маркграфы приграничья проливали кровь за империю столько поколений, что их кости стали частью земли. Земля помнит. Рощи помнят. И когда маркграф умирает, его хоронят не в склепе, а в роще. Потому что его кровь должна вернуться туда, откуда пришла.
— А терновый венец?
— Так называют марки обычные люди. — Гремлин усмехнулся, но без веселья. — Потому что мы окружаем империю как терновый венец окружает голову. Защищаем, но колем. Империя нас не любит. Графы считают нас дикарями. Церковь Озарённого считает нас еретиками, потому что мы молимся Триединой, а не их позолоченному. Гильдия считает нас помехой. Но когда из разлома лезут твари — кого зовут первым? Не графа с его красивыми солдатиками. Зовут маркграфа и его людей, у которых кровь на руках не высыхает.
Он замолчал. Допил пиво. Смял банку одной рукой и бросил в ведро у двери. Попал.
— Имя Алистер — это имя марки. Так называют детей только у нас. В графствах его не встретишь. Когда ты его произнёс — криво, как баран блеет, уж прости — я сразу услышал. Это наш язык, Мертвец. Ну или то, что от него осталось.
— А ты? Ты служил маркграфу?
— Я служил империи. — Он произнёс это ровно, без гордости и без горечи. — Шесть лет артиллерийской разведки. Группа «Ястреб». Но до армии я жил в марке, как и мой отец, и его отец. Знал рощи, знал обряды, знал, когда луна правильная для сбора трав, а когда — для крови. Потом ушёл, потому что молодой и дурной. Хотел мир посмотреть. Посмотрел. — Он постучал по шине на ноге. — Мир оказался с когтями. В нашем языке Алистер изначально было титулом, даруемым только тем, кто спас людей от нашествия тварей.
Уже прогресс: круг, откуда предки Алекса, сузился до тернового венца, а всего-то стоило выслушать болтливого механика.
Глава 15
Я возвращался в школьный флигель в некоторой задумчивости. Мы проговорили с механиком до самого вечера. Поняв, что я его земляк, он открылся с совершенно другой стороны и куда проще стал относиться ко мне. Я проверил его ногу и сделал чистку раны, в которой снова пыталось начаться нагноение, но немного некроэнергетики в правильной пропорции — и воспаление спало. А Гремлин в это время продолжал рассказывать.
Как оказалось, марки не едины. Каждая из них — совершенно отдельная вселенная, со своими правилами. Но, как сказал Гремлин, я точно из его родовой марки. На мой вопрос, почему он в этом так уверен, он ответил очень просто: имя. То, как оно произносится; в каждой марке сохранился древний язык, и он влияет на то, какой акцент у людей. Гвендолин говорила как уроженка Пен-Искаров, что ещё больше сокращает круг поисков. И теперь мне понятно, что просить найти Миру, но это лучше всего сделать лично. К тому же кроме приятного общения с моей рыжеволосой красоткой в столице графства меня ждёт ещё одно свидание, на которое я просто обязан явиться.
От этих мыслей мои губы искривились в хищной ухмылке, когда я поднялся на второй этаж флигеля. Нужно было приготовить поесть: пиво, конечно, калорийно, но питательная база у него так себе.
Кухня флигеля была позором, от которого у любого повара из дворцовых кухонь случился бы удар. Одна конфорка, одна сковорода с отломанной ручкой, кастрюля с вмятиной на боку и набор ножей, которые тупились от взгляда. Надо будет купить себе кухонных ножей; использовать сталь разлома для готовки — то ещё кощунство, но голод — не тётка, а целитель, который не ест, — целитель, который скоро сам станет пациентом.
Я разобрал пакет с продуктами, купленными по пути домой, и промыл рис на семь раз. Не просто прополоскал водой на раз, как делают тут, а сделал всё правильно. Сначала залить водой, дать постоять, потом руками тщательно промыть и слить мутную воду, и так семь раз, пока вода не станет прозрачной. Целитель Гэ однажды закатил скандал на кухне военного лагеря, когда увидел, что рис промыли всего лишь дважды. «Ты хочешь, чтобы я ел крахмальную кашу, как свинья⁈ Промоешь семь раз! Или я промою твои кишки столько же!» Повар после этого промывал рис десять раз — на всякий случай, потому что старый пьяница виртуозно владел не только скальпелем, но и мечом.
От воспоминаний о своём бывшем учителе на душе стало теплее. Гэ был один из немногих, кто сразу понял, что из меня будет толк, и поэтому нагружал меня куда больше остальных учеников. Гэ давно покоится в склепе, который новый император воздвиг ему, чтобы почтить память. Ностальгия — удел стариков, Линь Ша, а ты в новом молодом теле, которое может прожить ещё две сотни лет, а то и больше, хотя местные одарённые живут не так уж и долго, всего-то лет на двадцать дольше обычных жителей. Интересно, почему? Но всё это потом, готовка не любит лишних мыслей. Тряхнув головой, я отогнал воспоминания и залил рис водой на два пальца выше уровня зерна. Не больше и не меньше. Идеальная пропорция, которую я выучил в
