секунду.
Мне нужно добраться до своей сумочки – она осталась на другом конце зала. Мозг кипит. В ушах гудит. Я судорожно ищу идею, хоть какую-то.
– Поможешь? – выдыхаю, бросая взгляд на Демида. – Объясни ему всё!
– Нет, – ухмыляется тот. – Наблюдать интереснее, чем участвовать.
– Тогда ты сам виноват.
Я разворачиваюсь, поджимаю ногу и, резко вытянув её, со всей силы упираюсь носком в бок кресла Самойлова.
Удар. Кресло сдвигается. На колёсиках – оно летит. Самойлов даже не успевает выругаться, как его кресло плавно, но с ускорением катится...
Прямо на Барса.
– ЧТО ЗА…?! – успеваю услышать от обоих.
Самойлов, громко чертыхаясь, врезается на кресле прямо в Барса. Грохот, визг колёс, удар – и я подпрыгиваю от звука, будто меня саму сбили.
Барс рычит, кресло чуть накреняется, документы разлетаются по полу. А я резко вскакиваю.
Сердце колотится так, будто пытается проломить рёбра изнутри. Оно бьётся больно, резко, будто я проглотила бомбу замедленного действия, и та вот-вот рванёт.
Бросаюсь за сумочкой, резко хватаю её. Сжимаю ремешок до побелевших пальцев, чтобы не уронить.
А Барс слишком быстро оказывается рядом. Господи, до чего он чертовски быстрый и крупный.
Мимо него не проскользнёшь. Шансов – ноль.
Я смотрю на длинный стол. Глянцевая поверхность, широкая, будто специально создана для того, чтобы через неё прыгали в приступе паники.
А почему бы и нет? Мозг орёт, тело дрожит, но я уже решаю. План херовый, но хоть какой-то.
Колени впиваются в край стола, больно, но мне плевать. Я взбираюсь, цепляясь руками за поверхность, соскальзываю, но снова поднимаюсь.
Ползу по столешнице, стараясь перебраться через стол побыстрее. Я уже почти у края. Почти. Свобода!
И вдруг – горячие пальцы сжимают мою лодыжку. Мужчина резко дёргает меня назад.
Визг вырывается сам по себе, потому что всё внутри ломается от страха. Я проезжаюсь по столу.
Грудью я ложусь на стол, пока ноги свисают вниз. Всё внутри сжимается от страха и жара его касаний.
И тут я чувствую его. Вплотную. Барс вжимается в меня. Пах – в мои ягодицы, руки – железными тисками обхватывают бёдра.
Он держит меня так, будто собирается раздавить, сломать, впиться до самой души.
Тело моё будто замерло между двумя состояниями – животным страхом и какой-то странной, безумной дрожью, бегущей по позвоночнику.
Барс молчит. Просто держит. Но я чувствую, как каждая его мышца напряжена. Как вся ярость в нём кипит под кожей, как подо мной дрожит стол от давления.
– О, – раздаётся где-то сбоку голос Самойлова. – Пожалуй, на этом моменте я свалю. Удачного вам разговора.
Предатель!
Глава 32.1
Мир сужается до столешницы, холодной и неумолимой под моей щекой.
Грудь сдавливает с такой силой, что каждый вдох с трудом, превращаясь в короткий.
Сквозь тонкую ткань сарафана холод дерева проникает внутрь, смешиваясь с жаром, который разливается по жилам.
Поза откровенная. Я лежу, покорно изогнувшись, подставленная под него, как добыча.
Я пытаюсь втянуть воздух, чтобы усмирить этот ураган внутри, но вместо облегчения лишь сильнее ощущаю его вес, его мускулистый торс, прижатый к моей спине.
Ладонь мужчины скользит по бедру, и кожа под его пальцами буквально вспыхивает, оставляя за собой следы из живого огня.
Это мучительно, невыносимо ярко. Каждое нервное окончание кричит, и ликует одновременно.
Пальцы Самира, грубые и уверенные, касаются края моего сарафана. Сердце замирает, а затем срывается в бешеную скачку.
Он не медлит. Ладонь скользит под к коже подобно удару тока.
Я непроизвольно ахаю, и звук получается сдавленным, постыдным.
– Что ты творишь?! – вырывается у меня крик, резкий и испуганный. – Самир, прекрати.
– С хера ли? – цедит мужчина. – Пока это единственное, что мне нравится в этом дне. Поэтому будь хорошей девочкой и не дёргайся.
– Ты должен…
– Я, блядь, должен? После того, что ты натворила?
Я чувствую его гнев кожей – он жжёт, как раскалённое железо. Я прикусываю губу до боли.
Ладонь Самир продолжает скользить по внутренней стороне моего бедра. Это место такое нежное, такое запретное, что моё тело вздрагивает всем существом, пытаясь сжаться в комок.
Я начинаю трепетать в его руках – это неконтролируемая, мелкая дрожь, будто по моей коже пробегают разряды тока.
Мне становится душно, жарко. Жар поднимается от самых пят, накатывает волнами, заливает лицо румянцем стыда.
Я ненавижу себя за то, что реагирую на его прикосновения. Ненавижу каждую клетку, которая откликается на него, каждую искру удовольствия, что пронзает меня
Воздух наполняется его дыханием, запахом – тяжёлым, металлическим, смешанным с табаком.
Инстинкт самосохранения, острый и слепой, заставляет меня дёрнуться в руках Самира.
Но мужчина тут же впечатывает меня обратно, давит рукой между моих лопаток. Удерживает.
Другой рукой Барс продолжает трогать меня под сарафаном. Кожа под его пальцами горит.
Он не просто касается – его пальцы впиваются в нежную плоть с адской силой, сжимают.
Кажется, нервы не выдерживают, они рвутся, и по их оголённым концам бьёт током – дикое, животное возбуждение.
– Самир, – вырывается у меня шёпот. – Я просто… Я работала…
– Работать ты будешь с тем, что я говорю, – рычит он. – Выполнять только мои приказы. Поняла?
– Я не…
– Значит, не поняла. Объясню по-другому.
Я вскрикиваю, когда Барс давит ребром ладони на моё лоно. Это резкое, точечное давление, которое пронзает меня насквозь, достигая самого эпицентра того огня, что бушует внутри.
Спазм сладкого, невыносимого напряжения сжимает низ живота. Глаза закатываются, мир уплывает в белую мглу.
Я вся превращаюсь в один сплошной, гиперчувствительный нерв, и его ладонь – единственный источник и боли, и наслаждения, точка, в которой сходится вся вселенная.
Барс продолжает давить на моё, заставляя меня дрожать. Спазмы проходят по телу.
Мужчина наклоняется, сильнее вжимая меня в стол. Его вес пригвождает меня к месту.
Я тону в этом ощущении, в этом сочетании жёсткого давления снизу и сковывающей тяжести сверху.
– Мои люди знают, что я воспитываю жёстко, – Самир обжигает дыханием моё ухо. – Но их силой и болью воспитывать нужно было. А тебя…
– Самир, – я всхлипываю. – Это не… Я просто тут переводила…
Но он не слышит. Или не хочет слышать. Мои оправдания тонут в его гневном рычании и в моём собственном рваном, прерывистом дыхании.
– Тебя придётся иначе воспитывать, пташка.
Эти слова повисают в воздухе, звенящие и
