в Шамбор, – сообщает Пеп.
– И вы вели себя как эти подростки?
– Не совсем. Галдели, выпендривались, кто самую большую чушь скажет. Хотя по сравнению с нынешними юными французами мы были ангелы с крылышками.
Я останавливаюсь послушать одного учителя, он что-то излагает с умным видом перед смирными учениками и величественной панорамой. Понимаю только обрывки фраз:
– Когда мы что-то созерцаем, самое важное […], это вновь обрести гармонию с самим собой.
Подростки слушают, затаив дыхание. Я перевожу Пеп, та бурно восхищается:
– Какой потрясающий учитель!
Если и осталась на свете страна, где сенсей занимает подобающее ему место, то это Япония. Звание это по-прежнему окружено ореолом абсолютного авторитета. Настолько, что его трудно перевести. Сенсей против учителя – все равно что гора Фудзи против самой высокой точки в Бельгии.
В кафешке в ограде храма я приобщаю подругу к радостям кори – колотого или зернистого льда, политого сиропом на выбор. Я предлагаю кори с матча. Нам приносят две гигантские креманки измельченного льда, пропитанного церемониальным чаем, по такому случаю с сахаром. Прямо две маленькие дзэнские копии воображаемых гор. Мы вгрызаемся ложечками в колотый лед, околдованные неповторимой зеленью матча.
– Бесподобно, – изрекает Пеп.
– Самое лучшее прохладительное.
Становится жарко. Мы возвращаемся в рёкан, поваляться часок на татами. Хозяйка спрашивает, не угодно ли нам вечером отведать традиционный ужин. Мы соглашаемся.
Мы идем на другой конец города взглянуть на жемчужину – Рёан-дзи[43], дзэнский храм par excellence. Я не стану пытаться его описать, он описан бессчетное количество раз. Рёандзи – вершина эстетики сибуй, что можно перевести как “терпкий”. Такая терпкость взывает к незримому, необработанному, к тому, что разлито в природе и не бросается в глаза. Носить коричневую накидку на кимоно, есть горькую хурму, пить матча из кружки с острыми краями, стареть, покрываясь морщинами, как древесная кора, изгнать все звенящее и блестящее из речей и поступков значит идти путем сибуй, венца хорошего вкуса.
Задуматься о саде Рёандзи – это присмотреться к гипотезе жизни, которую, наверное, не примешь, но сама вероятность которой очищает душу. В самом деле, можно сбросить с себя все и достичь редчайшей терпкости, терпкости ума – той пустоты, той идеальной эхо-камеры, когда наконец ощущаешь мир таким, каков он есть, не загроможденным нашей внутренней смутой, которую мы в своем тщеславии считаем мыслью. Пустоту в нас стоило бы возделывать, как этот сад.
Пеп замечательно умеет восхищаться. Она садится на берегу каменного моря, смотрит и молчит. Мы не обменялись ни единым словом, я это ценю. Школьных экскурсий под вечер меньше, но нам повстречались несколько классов, они тоже хранили молчание.
Одна моя подруга-немка признавалась, что заплакала, увидев Рёандзи. И добавила: “Это само совершенство”.
Мы возвращаемся пешком. Идти далеко, это хорошо. Шагать в сумерках по Киото легко и просто. Машин немного, никто не собирается наезжать на пешехода, явившегося из Парижа полюбоваться городом. Пеп ведет нас к рёкану по навигатору на айфоне.
Киото – город средней величины и по этой причине попал в американский список городов для испытания первых атомных бомб в августе 1945 года. Его название вычеркнули только потому, что военный министр провел здесь медовый месяц и своими глазами видел окружающее великолепие. Слава богу, г-н Стимсон[44] отправился в свадебное путешествие не в Акапулько.
В гостинице нам накрывают ужин в номере моей подруги. “Дзэнский пир”? Звучит как оксюморон. Бульон из орхидей, горшочки с горными овощами, рыба сырая и рыба вареная – блюд столько, что наши палочки в замешательстве повисают в воздухе.
Во второй половине дня очень парило, сейчас начинается гроза. Окна открыты, мы вдыхаем запах дождя. Достойная приправа к такой еде.
Я прощаюсь с Пеп и иду спать. Лежу на футоне, слушаю ливень. Наслаждение мое не уступает усталости, и я проваливаюсь в сон.
Посреди ночи ко мне в номер влетает Пеп:
– Я слышу какой-то шум.
– Это гром, иди спи.
– Нет, там голоса.
Пеп патологически боится ночного шума. Полусонная, я тащусь в номер подруги. Ничего не слышно.
– Ты что, мне не веришь? – негодует она.
– Верю, конечно.
– Сходи со мной на ресепшен.
Закутавшись в юкаты, мы спускаемся в холл; в роли ночного сторожа – сам хозяин гостиницы. Время час ночи. Хозяин узнает женщин, обвинявших его в покровительстве bedbugs, и хмурится. Он еще не знает, что его ждет. Я перевожу слова Пеп как можно дипломатичнее.
– Моя подруга слышит у себя в номере шум. Кто-то разговаривает совсем близко.
– Я не отвечаю за то, как ведут себя в окрестных домах.
– Подруга говорит, что шумят в вашем заведении.
– Все мои постояльцы спят.
– Моя подруга хотела бы перебраться в другой номер.
При каждом моем слове отельер отшатывается. Это он еще не знает, насколько я смягчаю напор Пеп: у нее любая фраза – объявление войны. Яблочко от яблони недалеко падает – я веду дипломатические переговоры на высшем уровне.
Хозяин, на грани нервного срыва, ведет нас в свободный номер. По дороге Пеп мне заявляет, что ее не проведешь:
– Я высказываю этому типу все, что о нем думаю, а ты переводишь совсем не то, я же вижу!
– Японский язык совсем другой, – отвечаю я сладким голосом. – Например, “жулик несчастный” переводится примерно как “странная договаривающаяся сторона”.
– Да-да, держи меня за дуру!
Новый номер оказывается хуже, чем первоначальный.
– Он надо мной издевается! Ноги моей не будет в этой конуре.
Я перевожу так:
– Моя подруга находила больше очарования в том номере, в какой вы ее поселили сначала. Не могли бы вы показать еще одну комнату, если вас не затруднит?
Сцена повторяется еще дважды. Хозяин заявляет, что свободных номеров больше нет.
– Ну и ладно, – говорит Пеп. – Одеваемся, берем вещи и переезжаем в другую гостиницу.
– В полвторого ночи? – возражаю я.
– И что?
Я набрасываю на себя одежду, и вот мы уже идем по улице Киото посреди ночи. Довольно занятный опыт. Нам попадается несколько пугливых гейш, живых, не сказочных.
Мы выискиваем гостиницы, нас встречают с величайшим изумлением. В этой стране главное – вежливость: нам говорят, что в такое время заселяться нельзя. Мы настаиваем, и нам отказывают еще решительнее.
Два часа ночи, дождь поливает с удвоенной силой, я никогда в жизни не чувствовала себя такой жалкой и несчастной. Сколько нам еще бродить по ночному Киото и получать в каждом отеле от ворот поворот?
Наконец Пеп говорит:
– Ладно, дело дохлое. Давай вернемся в рёкан.
Я не смею кричать “ура”. Отельер, увидев нас, саркастически произносит:
– Что, не нашлось вам другого номера?
– Скажи ему, чтобы катился в…
– Мы очень рады видеть вас снова, уважаемый господин.
Я провожаю подругу в ее изначальный номер. Она прислушивается:
– Шума больше нет. Давай ложиться спать.
Я
