мы не против, сожалеть нам не придется. Я с радостью соглашаюсь, и нам несут одно за другим самые изысканные блюда. Благослови Господь цаплю, она указала нам лучший ресторан в Киото!
Та самая цапля за окном начинает проявлять нетерпение. Пеп хочет дать ей поесть, но хозяйка ее останавливает:
– Я вас обслужу и отдам ей остатки. Не балуйте ее, она и так получает больше, чем надо.
Я перевожу. Не все слова понятны, но общий смысл улавливаю. К тому же чем больше я лакомлюсь на этом пиру, тем больше вспоминаю японский. Хозяйка спрашивает, откуда я знаю “кансай бэн” – местный диалект, ведь у меня и вправду здешний акцент. Я рассказываю про свое детство, про няню.
– А где вы жили?
– В Сюкугаве.
– И я из Нисиномии! – ахает она.
Значит, мы жили по соседству и теперь болтаем как соседки. Пеп спрашивает, про что у нас разговор. Раз ностальгировать она мне запретила, я выдумываю, что про политику.
Мы – последние дневные посетители. Так что нам позволено наблюдать, как обедает цапля: ей достаются роскошные объедки. У нее губа не дура, она блаженствует. Смотреть, как она ест, – одно удовольствие.
В гостинице мы заселяемся в свои номера в традиционном японском стиле. Я снова вдыхаю чудесный запах свежих татами. Подруга моя, уверившись, что я полноценный билингв, задает через меня тысячи вопросов отельеру: а футон с защитой от клещей? а подушка перьевая? и т. д. и т. п. Вместо “пылевой клещ” я переделываю на японский лад английское bedbug[40]. При мысли, что мы могли заподозрить у него подобных постояльцев, отельер меняется в лице. Мы на грани международного скандала, я кое-как восстанавливаю гармонию.
Мы выходим прогуляться. Вечереет. Ностальгия – чувство сумеречное, и моя все растет. Оказывается, держать ее при себе, в груди, очень приятно. Киото, конечно, уникальный город, но для меня он прежде всего родное место, и я растроганно смотрю, как в домиках зажигаются лампы.
Ноги несут нас к горам, окружающим город, и перед нами вырастает храм; судя по бесчисленным изображениям, он посвящен кроликам. Пеп, ревностная кроликофилка, только ахает и охает.
– Ну хоть в одной стране кролик занимает то место, какого заслуживает! – призывает она меня в свидетели.
Пока она фотографирует десятки статуй зайцеобразных, я с головой укутываюсь в кокон ностальгии. Уже совсем темно, нас освещают только фонари святилища, и время исчезает. Мне четыре года.
К нам никто не подходит, не говорит, что пора уходить. В котором часу закрывается храм? Похоже, в кроличьем храме можно провести всю ночь, а Пеп только того и надо. Японцы – люди настолько почтительные, что даже не представляют, какие извилистые планы могут поселиться в европейском мозгу. Отказаться от этой мысли нас заставляет только присутствие других европейцев.
Я веду подругу в какую-то едальню, которую приметила по пути. Тут подают настоящие окономияки[41]. Несмотря на свое название, “окономияки”, то есть буквально “нечто жареное на ваш почтеннейший вкус”, блюдо это самое что ни на есть простонародное. В Европе оно все больше входит в моду, отчего возникает недоразумение: все считают, что отведать его – высший шик, а на самом деле это почти базарная еда. Притон я откопала низкопробный, воняющий прогорклым салом; я в восторге заказываю два окономияки и две кружки местного пива. Хозяйка несет их без промедления, и я наслаждаюсь: точь-в-точь окономияки, какие жарила мне на кухне моя няня Нисио-сан.
За нашей спиной слышны громкие пропитые голоса. Физиономия у Пеп кислая, заведение ей явно не по вкусу.
– В Японии тоже есть хрипатые горлопаны. По-моему, тебе полезно это знать, – говорю я.
– Ок, теперь я это знаю. Можешь больше не таскать меня по таким местам.
Усталость от поездки берет свое. Мы возвращаемся в рёкан, я падаю на матрас. Просыпаться через несколько часов и писать тяжко: в этом смысле джетлаг – штука мучительная. С прелестной бумажной лампой дело идет куда лучше. А тут и солнце встает.
В восемь утра я облачаюсь в гостиничную юкату и иду к Пеп: она заказала в номер традиционный завтрак.
Подруга устроилась за низеньким столиком, а восхитительная молодая японка расставляет перед ней черные и красные лаковые мисочки. Пеп это нравится явно больше, чем вчерашняя забегаловка. Я сажусь напротив, девушка снимает с мисок крышки.
Пеп пробует вяленую рыбу, баклажаны с пастой мисо, маринованные грибы, свернутый трубочкой омлет, корни лотоса, суп из водорослей. Она потрясена, восторгается каждым блюдом, а девушка наливает ей чай.
Для меня это отнюдь не первый японский завтрак, он отменный, не отрицаю, но мне слегка не по себе. Я жую маленькую соленую сливу, терпеть ее не могу, но путешествие во времени срабатывает: точно так же я терпеть ее не могла и раньше. Девушка спрашивает, почему я скривилась, я отвечаю:
– Сиокара сюгимасу.
Устойчивое выражение, означающее “пересоленое”. Буквально: “слишком пряное от соли”, свидетельство тому, что в японском соль считается пряностью.
Пеп оказывается большей японкой, чем я: она без ума от всего. Я про себя надеюсь, что в обед или вечером мы найдем что-нибудь получше. Вяленая рыба с утра пораньше – слишком сильное вкусовое ощущение.
Дальше встает обычный для всех, кто приехал в Киото, коварный вопрос: с какого храма начнем? Их здесь без числа, один великолепнее другого. Я предлагаю начать с ближайшего – Киёмидзудэра[42]. Мы идем туда пешком, по тихим улочкам. Но на подходе оказывается, что храм окружен целым лабиринтом сувенирных ларьков. В 1989 году такого не было. К счастью, внутри священной ограды все осталось неизменным.
У Киёмидзудэра есть частый в этом городе козырь: он возведен на склонах горы и замечательно нависает над профанным миром. Тому, кто его осматривает, везет вдвойне: за спиной у него гора, а впереди – панорамный вид. Столь выгодную позицию усиливает находящийся рядом водопад.
Это был любимый отцовский храм. Последний раз мы ходили туда вместе. Отцу тогда было под пятьдесят, как мне сейчас. Помню, с каким волнением он на него смотрел. Почти молча, но на лице его отражалась бездна, словно эта красота его уничтожала: широко открытые глаза, страдальческий вид. Кажется, у меня похожее выражение лица, когда я чем-нибудь любуюсь.
В 1989 году мы с ним были здесь в августе, в сезон дождей, стояла изнуряющая жара, влажность не давала дышать. В мае 2023 года на улице двадцать восемь градусов: жарковато для весны, но погода приятная, тем более что никакой духоты еще не чувствуется.
Вторая половина мая – время школьных экскурсий. Западных туристов очень мало, только стайки японских подростков в школьной форме в сопровождении одного или нескольких учителей. Очень приятное соседство. Ученики смешливые, но очень вежливые, почтительно смотрят все, что им показывают.
– Я, когда училась в коллеже, ездила с классом
