Отчуждение - Сафия Фаттахова

туфлях-лодочках без каблуков, бесконтрольно тратила деньги и участвовала в серых схемах на так называемой исламской бирже, которая скворчала азартом даже без кредитного плеча, фьючерсов, страховых депозитов и других приблуд. Азартная и смекалистая, Урбике то хранила на брокерском счету тысячи лир, то уходила в ноль, но сейчас она впервые прогорела основательно, потеряв все деньги безвозвратно. Она осталась с долгом, который оценивается в десятки тысяч, но бюрократические детали не позволяют ей счесть себя банкротом.

Асель так страшно, как не было страшно с того дня, когда Урбике в семь лет вылетела из сиденья карусели и ударилась головой о мраморный бордюр. Дочь пришла в себя спустя несколько часов в реанимации, все обошлось, и за эти краткие часы Асель прочитала столько молитв, сколько не читала за все месяцы поста прежде. Три недели спустя у нее диагностировали астму, и вся семья была уверена, что Асель заболела от переживаний в больнице. Но даже тогда ей не было так страшно, как сейчас, потому что врачи говорили, что девочка сильная, и обещали, что она скоро очнется. Теперь же все, кто знал об истории с долгами, лишь разводили руками и напоминали о терпении. Хорошо, что пока мало кто знал о неудачной сделке Урбике, публичного осуждения Асель бы не вынесла.

Дождливый январь накрывает мегаполис. Почти год назад дочь запуталась и все никак не может выпутаться, а до конца марта надо вернуть деньги. Асель старается не думать, что произойдет, когда дочь не сможет отдать долг после означенной даты, но ее мысли, огибая эту яму, вкручивают в сердце страх и стыд: страшно за дочь, стыдно, что не смогла ее выпрямить, вырастить хваткой, цепкой и осторожной. Со старшей получилось, а с младшей крошились лавровый лист и речная соль.

Асель по-разному пыталась забыть о трудностях дочери. Разломив губы в улыбке, она как-то даже уехала отвлечься на другой край Турции, но и там развеять тревогу не получилось – не в меру проницательная преподавательница таджвида [83] почуяла ее страх, как гончая, жаждущая крови. Асель полыхнула и уехала в тот же день домой.

– Ибрахим, рада тебя видеть! Как ты? – приветствует Асель своего ученика.

Мальчик любит учительницу, он торопливо открывает рабочую тетрадку и подставляет ее к камере.

– Хорошо, Асель-апа [84]. Я нашел все слова в словаре и подписал.

Камера не фокусируется на тексте, и Асель ничего не видит, но кивает и хвалит Ибрахима.

– Сегодня мы будем читать текст про обычную турецкую семью.

Ибрахим ерзает, пьет компот из стакана с трубочкой, не может сосредоточиться. Наконец, когда они осваивают с десяток новых слов и грамматику, Асель мягко обращается к мальчику:

– А теперь расскажи про свою семью.

Ибрахим тихо отвечает:

– Не хочу.

Асель недоумевает:

– Почему же? Ты ведь понял все слова, хорошо строишь предложения. Не стесняйся, тут больше никого нет. Я тебе помогу. В моей семье четыре человека: мама, папа, мой старший брат и я. Давай переведем.

Ибрахим злится, трет указательным пальцем брови.

– Я же сказал, что не хочу. Любое другое задание, Асель-апа, пожалуйста.

Асель, опешив от непонятного упрямства смышленого Ибрахима, который никогда не отказывался делать задания, не спорит.

– Хорошо, оставим рассказ о семье в качестве домашнего задания. Видишь упражнение номер три?

– Да.

– Что здесь надо сделать?

– Перевести и определить, правда это или нет.

Ибрахим читает первое предложение по-турецки:

– Белки играют в волейбол. Это неправда.

Асель представляет, как белочки перекидывают грецкие орехи маленькими лапками. «Это неправда», – говорит Ибрахим, и орехи выпадают из рыжих лапок. Асель рассеянно продолжает внутренний нарратив: «Я схожу с ума от страха. Это неправда. Урбике потеряла все свои деньги. Это неправда. Мир враждебен. Это неправда».

– Асель-апа, мне читать второе предложение?

Райхан и Мансура

Выключен маяк

Райхан начала свою практику, деньги платят ей пока символические, «поработаем за донейшн». Сегодня еще одна онлайн-сессия, вечерняя.

– Карим не делится попкорном!

Райхан кричит, открывая ноутбук:

– Карим, поделись, у тебя огромная порция, ты лопнешь!

– Не хочу, чего она на меня стучит!

– Что за слова такие? Это у тебя в школе так говорят – «стучит»?

Зум загружается, старенький мак шипит и гудит, прогревая деревянный письменный стол.

– Мам, он меня ударил!

– Карим, не бей сестру! – Райхан делает паузу и считает до десяти. – Так, почитайте книжку, я закончу работать и спрошу, о чем была сказка.

Камера ноутбука показывает Райхан снизу, да еще и с нижней подсветкой, как маньяков в фильмах ужасов. Она немного опускает крышку, чтобы ракурс стал хоть немного удачнее и в кадр влезал книжный шкаф (беленый дуб, металлические вставки). Райхан впускает собеседницу из виртуального зала ожидания в конференцию и, внутренне сжавшись от собственной нелепости, сразу спрашивает:

– Меня слышно?

Перед ней симпатичная молодая татарка, длинная коса закручена на голове сложным узлом. Желтая блузка открывает ее острые плечи, глаза ровно подведены.

– Да, слышно, слышно…

– Тогда давайте начнем. Что бы вы хотели сегодня, Мансура?

Широкие рукава ее блузки непропорционально большие, тонкие руки торчат из них, как хвостики детских кисточек.

– Я хотела бы не думать о еде постоянно.

– А вы сейчас о ней думаете?

– Да. Я думаю, что надо вечером приготовить морковный кекс сыну, а себе на завтрак заранее залить овсянку молоком.

Райхан волнуется, расстройства пищевого поведения ей еще не попадались. Мансура ей кажется беззащитной и отчужденной от мира.

– Откуда у вас такое деление: для детей и для себя? Сын не ест овсянку? Или вы не едите кексы?

– И то и другое. У моего сына аутизм, он очень придирчиво выбирает еду. Морковный кекс ему нравится, и меня это радует, не одни макароны с сыром. Овсянку он не ест. А я не ем кексы, потому что мне их нельзя.

– То есть вам нельзя ту еду, которую можно вашему сыну?

Мансура молчит, и Райхан начинает переживать, что они двинулись слишком быстро туда, где шторм и выключен маяк. Наконец голос Мансуры снова звучит насмешливой скрипочкой:

– Да. Я стараюсь есть меньше, кекс вечером будет лишним.

– И что вы чувствуете, когда отказываете себе в еде?

Мансура прижимает к переносице пальцы правой руки – щепоть тянется не к еде, а к плоти.

– Я не знаю.

Обе женщины молчат, разделенные слюдяным окном зума. Проходит минуты три, прежде чем Мансура говорит:

– Я не всегда была такая. Это началось недавно. Я заметила, что стала поправляться, мой муж не любит, когда я не слежу за собой,