Отчуждение - Сафия Фаттахова

– Правильно ли будет сказать, что вам кажется, что муж вас не ценит, в то время как нет никаких явных признаков этого?

Мансура медлит:

– Да… Впрочем, нет. Он не отдал мне махр [85]. Мы вместе много лет, но он так и не отдал мне махр. И это очень обидно.

«Вот оно». Сердце Райхан подсказывает, что они только что раскрыли створки манговой косточки.

– Вам очень обидно, – эхом откликается она.

Рваная рана

Когда мужчина и женщина заключают брак, женщине полагается особенный свадебный подарок – такой, о котором она договорится с будущим мужем. Этот подарок называют махром. Если муж не дарит жене обещанный махр, то брак остается действителен, однако долг остается на муже до самой смерти и после нее. Подарок полностью принадлежит женщине, она не делит право собственности ни с мужем, ни с родителями.

Величина махра меняется от местности к местности. Египетские арабки, например, не выйдут замуж, пока жених не подарит им квартиру. А в России есть мусульманки, что, отринув все мирское, выходят замуж практически за ничто, за упаковку фиников и палантин. Размер махра – одна из самых огненных тем на мусульманских интернет-площадках наряду с полигамией и обращением к мертвым с просьбой [86]. Так земное соседствует с непреходящим. Советуют идти посредине, выбирать умеренное и не просить ни слишком мало, ни слишком много. Некоторым женщинам нравится запрашивать не вещь, а услугу – свозить в хадж, научить читать по-арабски. В самой распространенной на русских меридианах мусульманской правовой школе [87] услуга не может считаться махром, но можно посчитать стоимость обучения, поездки или ремонта и попросить эту сумму. Так и сделала Мансура, которая хотела поехать в Мекку – в малое паломничество, именуемое умрой [88]. Выходя замуж, она попросила у Ильгиза столько-то тысяч рублей, чтобы добраться до Мекки, но в год свадьбы ее муж то ли забыл, то ли вообще не счел нужным запомнить, что обещал Мансуре оплатить паломничество. Она не поехала ни в тот год, ни на следующий. Их брак длился уже девять лет, и никто из них в умру так и не поехал. Мансура смешивала кунжутную пасту с виноградным сиропом, обнимала мужа, читала сыну красочные книжки о приключениях машинок, и несбывшееся паломничество утонуло в водах ее памяти, оставив грязный керосиновый след. Только случайный вопрос в психотерапевтической зум-сессии поднимает неразложившийся груз со дна. Так ли она важна для мужа, если он считает, что Мансура не заслуживает даже махра?

– А вы спрашивали у мужа, почему он не передал вам махр?

Мансура не спрашивала. Ее коробит мысль, что она прослывет меркантильной. От предложения спросить Ильгиза о деньгах девятилетней давности у нее холодеют суставы в коленях, как если бы она увидела гнойный нарыв или рваную рану.

– Я выше этого.

Райхан медленно проговаривает:

– Вы очень заботливая. Но непроясненная ситуация с махром вас мучает. Убивает в вас чувство собственной значимости. Часто, чтобы найти ответ, достаточно задать правильный вопрос.

Мансура молчит, и Райхан продолжает:

– Что случится, если вы спросите его?

Тысячи колких секунд спустя Мансура отвечает:

– Он скажет, что я злопамятна. «Неужели ты не видела, что, когда мы поженились, у нас было очень мало денег? Неужели ты не простила мне это?» – копирует она манеру говорить, свойственную ее мужу.

– Вы имеете право не прощать долг. Для вас это важно. Мансура, вы ведь не в казино поедете спускать эти деньги. Вы поедете в Мекку. Может быть, уже в этом году.

– Все равно. У меня нет сил спрашивать. Мне даже думать об этом тяжело.

И Райхан отбегает назад. Через месяц они снова возвращаются к айсбергу, безопасно сереющему над водой ее памяти.

– Я спросила мужа о махре.

Райхан смыкает ладони.

– Представляю, как это было трудно. И что он сказал?

– Что отдал мне его. Это был тяжелый год для нас, мы ездили с одной съемной квартиры на другую, а мой брат мечтал учиться в дорогом университете, там только платно. Ильгиз говорит, когда он сказал мне, что скопил почти всю сумму на умру вдвоем, я ходила грустная весь день, а потом попросила его отдать мне все эти деньги. И он мне их передал, а я отдала брату.

– И вы этого не помните?

– Ну как… Не знаю… Я помню, что мы действительно оплатили брату первый год его учебы. Помню, что Ильгиз одно время копил на умру и что мы договорились помочь моему братику. Но у меня не отложилось в памяти, что я забрала свой махр. Я подумала, что это просто широкий жест со стороны мужа, аттракцион неслыханной щедрости. – Мансура иронически кривит губы.

– И что вы чувствуете в этом случае?

– Что меня обманули.

– Ваш муж вас обманул?

– Нет. Я сама себя обманула. И ежу ясно, что тогда мы не смогли бы и поехать в умру, и потянуть это недешевое обучение. Ильгиз говорит, что он даже отговаривал меня…

– Вы верите ему?

– Да. Мы, наверное, не поняли друг друга. Он решил, что я забрала свой махр. А я решила, что это отдельная история, и много лет жду свою умру.

– Такое случается.

– Только с теми, с кем случается все то, что может случиться с каждым, – говорит Мансура. – Но мне стало легче. И я перестала взвешивать порции. И почти не нервничала, когда мы пошли втроем поесть пиццу.

– Ушло недоверие, напряжение, – пытается угадать Райхан.

Мансура пробует подобрать слова:

– Я вкалывала в семье, как пчелка с синдромом самозванца, чтобы меня оценили, чтобы муж наконец подарил мне умру. А он все не дарил и не дарил, словно я не заслуживаю ничего хорошего. Но это построение существовало только в моей голове.

Райхан хотела ответить ей рассуждением о неожиданности инсайтов, но слово «инсайт» кажется лишним в этой серии терапевтического детектива. Мансура аккуратно вытирает слезы бумажной салфеткой и пьет воду с лимоном.

Шахрият и Салима

Черепашьими шажками

Шахрият приезжает в Турцию рожать близнецов, неугомонных уже в утробе. У нее плановое кесарево сечение в частной больнице: на следующий день уже выпишут, муж ночует вместе с ней в отдельной палате. Они сняли на три месяца аккуратную квартиру на побережье, больше похожую на номер отеля: бежевые стулья с