Отчуждение - Сафия Фаттахова

– Ерунда какая-то. Мне все еще кажется, что я слушаю затянувшуюся неудачную шутку. Или у тебя что-то с головой, тогда я пойму и приму. Но я бы не хотел, чтобы это все оказалось правдой. Чтобы ты на самом деле умела такое.

– Да почему? Это же как в сказке! Это же как ковер-самолет найти. Или жениться на Василисе Премудрой.

Хамза отклоняется от нее и встает из-за стола.

– На каком, говоришь, расстоянии тебе ничего не видно?

Лиза каменеет, но находит силы ответить:

– Полтора метра. Уже всё, ты вне зоны доступа.

– Тайное должно оставаться тайным, – произносит Хамза и выходит из комнаты. Лиза вспоминает мотив, который выстукивает муж. Это ритм нашида [89] с рефреном: «Кун фи дунья кааннака гарибун». Живи в этом мире так, будто ты странник.

Абсолютная честность

На пешеходном переходе людно, поэтому Лиза не понимает, чье раздражение наполняет ее жаром, похожим на прилив молока. Она оглядывается по сторонам. Справа волочит ноги дед: волосы на голове зачесаны, словно скошенное поле с седыми колосьями. Слева переходит дорогу мать с тремя погодками, почему бы не она. Перед Лизой шумят подростки, незащищенные, бесстрашные, нервозные и настороженные. Она подходит к ним чуть ближе, чтобы сменить неприятную волну раздражения на более выносимую смесь возбуждения и тинейджерской неуверенности.

– Вот слушай, слушай, – один из них тыкает в другого телефоном.

Сдавленный голос из динамика произносит: «Лорел».

– Что ты услышал? – спрашивает тот, что с телефоном.

– Янни, – отвечает второй.

– Значит, у тебя молодые уши.

Второй подросток скептически растягивает губы в улыбке:

– Это чего значит?

– Аудиоиллюзия. Старики слышат: «Лорел». А мы нет.

– Какая чушь! – заносчиво восклицает девочка из той же стайки.

Лиза вышла купить молока и мяса, в серебре воздуха длится море. Она редко выходит, словно живет в бесконечном локдауне, и переводит касыду [90] и днем, и ночью, как будто у нее нет других занятий. Утром она варит на всех овсянку, днем суп, вечером расчерчивает тосты черной решеткой, следом дракона.

С Хамзой они не разговаривают, хотя, вероятно, ярости и обиды не осталось уже ни у одного из них. Лиза корит себя за опрометчивость. Почему она не умеет молчать? С чего она вообще решила, что честность важна в отношениях? Не может ли быть так, что самые крепкие браки, в которых каждый убежден, что его не обманывают, на самом деле построены на лжи, просто супругам хватает ума не делиться собственной нечестностью друг с другом?

Бабушка требовала от нее абсолютной честности, потому что мир небезопасен. Мир устроен так, считала Лиза в детстве, что обман разрушителен даже не потому, что формует предательство комом песочного теста, а потому что тебя могут не успеть уберечь. Будь честной, Лиза, иначе откуда я узнаю, откуда у тебя кишечный вирус? Будь честной, Лиза, иначе где мне тебя встречать после школы? Если Лиза утаивала хотя бы что-то, что было важно бабушке и что положено было ей говорить, то не могла уснуть и по девять раз обводила взглядом потолок: левый дальний угол, карниз, перебой в карнизе, карниз, правый дальний угол. С первого раза не получалось удерживать взгляд ровно, тогда надо было начинать отсчет до девяти сначала.

Но ценны для бабушки были только еда, стерильность, передвижения по городу и характер ссадин и синяков в подвижных играх. Плоскогорья Лизиной фантазии и ее интеллектуальные игры оставались неинтересны недремлющему оку гиперопеки. Поэтому Лиза прочитала в пять лет толстый сборник детских страшилок и не спала две недели, выдумала себе воображаемого друга и иногда закалывала его пластмассовым ножиком из дружеской ревности, перессорилась со всеми девчонками во дворе и подкидывала им в почтовые ящики витиевато написанные письма гнева. Слово всегда было главным ее союзником и врагом. «Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести» – она выучила стихотворение Шефнера еще до школы, про славу и родину ей не нравилось, но маршевое вдохновенное начало соединило ее нейроны так, что речь стала ее кладом, ее яхонтами и рубинами. Неудивительно, что она стала переводчицей. Неудивительно, что ее позвала исламская герменевтическая культура, воспевающая слово.

Райхан спрашивает ее в мессенджере:

без подвижек?

Лиза отвечает:

без

Райхан пишет:

не может же он вечно злиться

он не злится

а что тогда?

Лиза набирает длинное сообщение:

я не знаю, я вообще не понимаю, что его триггерит. он ко мне перестал подходить близко, ты представь только

может, он тебя боится?

да почему??? я же не ядерными боеголовками стреляю

хочет прайваси

Лиза пишет:

ненавижу прайваси

Ася записывает новое аудио, созвонившись с отцом. Замиль отвечает на ее вопросы об арабском языке, рассказывает про особенности мекканских и мединских сур [91], говорит о ковчеге и обитателях пещеры, которые спрятались, чтобы уберечь свою веру:

– Они уснули и проспали триста лет, ты можешь себе такое вообразить?

«Вот сюжет, о котором грезят изобретатели криокамер и сценаристы, препарирующие сюжет о Белоснежке, – думает Лиза, вслушиваясь в разговор бывшего мужа с их общей дочерью. – Вот почему Райхан сказала, что ей не приносит горечи чтение священной книги и сон. Во сне на самом деле есть нечто диковинное. Надо написать ей про асхаб аль-кахф [92], ей понравится аналогия».

Этой ночью Лиза засыпает необычайно быстро, и ей снится, как она впервые понимает, что ловит волны чужих чувств. Она забирает домой рыжего котенка и идет работать в магазин мебели, в отдел продаж. Ее новая способность помогает ей зарабатывать в десятки раз больше других продавцов и продавщиц. Достаточно просто находить в толпе несчастных, завистливых или потрясенных и предлагать им счастье, успех и покой в форме стула или серванта. В мире, который только осваивает алгоритмы, предлагающие по краям сайтов миллионы сумок, если на досуге ты ищешь, где купить сносный рюкзак, Лиза изобретает революционный индивидуальный подход в маркетинге. К середине сна она богата и опустошена: продажи наскучили, дар читать чужие состояния обернулся, как предполагает сюжет, бременем. Ее тошнит от перемен настроения: она рыгает неосвоенным чувством, только чтобы перейти от него к столь же неосвоенному другому чувству. В сновидении Лиза становится подозрительной и взбалмошной, совесть колет ее в печень и селезенку: «Нечестный заработок, грязные деньги». Хотя она не убивает, не ворует и за каждую продажу