Дугар никогда его не простит. Да и нет ему прощенья! Но почему он так спокоен, Дугар? Почему ни о чем не спрашивает? Ведь он наверняка знает, какую гнусную роль сыграл Сухбат в его жизни. Уж лучше бы кричал, бранился, лучше бы выбросил на дорогу посреди степи — и то было бы легче!..
После того как Сухбата уволили с работы, он принялся вовсю торговать ворованными запасными частями. Попался, его судили, дали два года. В трудовой исправительной колонии было у него достаточно времени, чтобы подумать о прошлом. А прошлое это проходило перед ним сурово, беспощадно. Как могло произойти, что он, честно сражавшийся за народную власть, вступил на скользкий путь воровства и клеветы? Иногда ему казалось, что все это лишь тяжелый сон. На лесозаготовках он трудился до полного изнеможения — ему нужно было забыться. Но, несмотря на усталость, по ночам воспоминания мучили его по-прежнему, он судил себя беспощадным судом поздно пробудившейся совести. Почему он не обуздал своей жажды мести? Ведь сумел же он вовремя остановиться и не пойти вслед за Дэгэху до конца!
— Долго мы с тобой не видались, Сухбат, — нарушил затянувшееся молчание Дугар. — Ты бы рассказал, как жил эти годы. — Сухбат только горько вздохнул. — Тогда скажи хотя бы, как ты очутился в степи.
— Из-под земли выскочил. Удивил я тебя, наверно?
— Отчего же?
— Да оттого, что тебе, я думаю, и во сне не снилось вот так со мной встретиться.
— В жизни всякое случается…
— Скажи, Дугар, почему ты взял меня в машину? До тебя несколько грузовиков останавливались, но водители, видно, узнавали меня, и ни один не захотел посадить. Наверно, вид у меня очень страшный. Так почему же ты не проехал мимо? Ведь я принес тебе столько горя!
— Не будем начинать этот трудный разговор. Что и говорить, туго мне пришлось, Сухбат. Но теперь все позади.
— Да, хотел я подножку тебе подставить, да сам и свалился. — Дугар искоса поглядел на него. — А самое главное — жил я не так, как следовало, — глухо продолжал Сухбат. — Возвращаюсь я из тюрьмы… Что еще ты хочешь знать обо мне, Дугар?
— Если тебе трудно говорить, то не надо… Только я так думаю, Сухбат: тебе уже до пятидесяти недалеко, и если ты хоть к этому возрасту взялся все-таки за ум — это тоже хорошо. И пора нам покончить с нашею враждой, верно?
— Куда уж вернее.
Сухбата словно прорвало — он спешил высказаться, словно боялся, что Дугар не успеет выслушать его в этот раз, а другого случая может и не представиться.
— После того, как тебя уволили, Дугар, я и сам долго на базе не продержался. Отца моего раскулачили, но меня это никак не задело — меня сгубила жадность. Я воровал на работе, это открылось, меня выгнали, и тогда я стал приторговывать краденым. И, конечно, попал в тюрьму. Дал я себе тогда страшную клятву: если выйду, начну новую жизнь, чего бы это ни стоило. Смешно — задумался о новой жизни на старости лет!.. Дали мне два года, но я вышел досрочно, по амнистии. Решил идти в Улан-Батор пешком. Тут ты и подобрал меня… Все жадничал, хотел жить лучше, богаче всех. Жадность превращает человека в скота, в зверя, отнимает у него друзей и родных. На том я и с Дэгэху сошелся, попал к нему в руки. Если бы ты знал, какое волчье нутро у этого человека! Он меня все время подбивал против тебя. Хотелось бы мне повстречаться с ним еще раз — пощады ему не будет!
— Дэгэху уже прошел свой путь до конца, — сказал Дугар. — Больше он своими преступными делами заниматься не будет.
— Как так?
— Да так, что стакнулся он с контрреволюционерами, бежал в Ара-Хангайский аймак, участвовал в мятеже.
— Он арестован? Убит?
— Арестован, но у него тяжелое ранение, едва ли он выкарабкается.
— Да, у каждого своя дорога…
— Нет, Сухбат, у большей части народа дорога одна, а сходят с нее, избирают свою только те, кому не по душе наш общий путь.
Что мог возразить на это Сухбат? Он промолчал, но в душе согласен был с Дугаром.
— Что думаешь делать дальше? Вернешься на старое место?
— Что ты! Разве меня примут обратно — вора и клеветника? Об этом я и не мечтаю.
— Напрасно ты так думаешь, Сухбат. Нигде не сказано, что человеку нельзя загладить ошибки прошлого.
— Может, меня взяли бы хоть на черную работу? Я бы так старался, так старался!
От громкого разговора проснулся и расплакался спросонья Ульдзийсурэн. Дугар принялся его успокаивать, поглаживая одной рукой. Тогда Сухбат опасливо, не спуская глаз с лица Дугара, посадил мальчика к себе на колени. Дугар ничего не сказал. Дальше они ехали молча. Ночь подходила к концу. Небо на востоке стало медленно светлеть.
— Светает, — тихо, словно про себя, сказал Сухбат.
— Что же, самое время для встречи старых боевых товарищей, — многозначительно заметил Дугар.
Сухбат робко положил свою ладонь на руку Дугара, державшую руль. И рука эта не отстранилась.
* * *
Зал Народного дома набит битком. Загорелые, обветренные лица дружно обращены к трибуне, на которой стоит оратор. Многим плохо видно, и они, как могут, вытягивают шею; другие, смирившись, смотрят прямо перед собой в чужую спину, стараясь не пропустить ни единого слова.
Перед докладчиком лежит стопка исписанных листов, но председатель Дорж в них не заглядывает. Он говорит о том, как отстоял и расширил монгольский народ за двенадцать лет свои революционные завоевания; о том, как в июне прошлого, тридцать второго года партия осудила левый уклон и наметила новый курс; о том, какие задачи поставили ныне партия и правительство перед работниками транспорта. Наконец, переходит к работе Монголтранса, как он развивается и какую пользу приносит народному хозяйству, — и тут зал затаил дыхание.
— В двадцать пятом году у нас было около четырех десятков старых, наполовину негодных машин, теперь — больше трех с половиною сотен грузовиков, несколько ремонтных баз, склады, конторы, автостанции. Открылись трассы в Хангай и Гоби, автомобили Монголтранса доставляют товары в самые отдаленные уголки страны, вплоть до ее рубежей. Прокладываются новые трассы, строятся дороги.
Не выразить, товарищи, никакими словами и цифрами, как велика помощь Страны Советов нашему государству. Но особенно драгоценна помощь в деле подготовки национальных кадров водителей и механиков. Сколько профессиональных шоферов вырастили русские инструкторы и на особых шоферских курсах, и, так сказать, в индивидуальном порядке!
Тут председатель Дорж сделал короткую передышку, а затем, оглядев притихший зал, заговорил о трудовой дисциплине, о чувстве ответственности за свое дело,
