о бдительности…
Дорж кончил, и зал дрогнул от аплодисментов. Выступали и другие ораторы, отмечали успехи и недостатки в работе.
Когда Дугар с Базаром вышли после собрания, было почти темно. То тут, то там в окнах вспыхивали яркие электрические огни. Кое-где на улицах горели фонари.
— Как хорошеет город! — сказал Базар. — Прежде, бывало, как сумерки, так словно в черную яму падаешь — дальше собственного носа ничего не видишь.
— Ты завтра едешь с почтой?
— Да. А ты груз повезешь?
— Повезу. Послезавтра выезжаю в Замын-уд. Теперь потеплело, дальняя дорога не так тяжела, как зимой.
— Сына опять возьмешь с собой?
— Нет, пусть дома посидит. Наша бабушка, как одна останется, места себе не находит.
— Хорошая у тебя теща, Дугар!
— Верно, повезло мне с тещей. Жену потерял, зато мать нашел.
— Неужели ты больше не женишься? Дэлгэр часто говорит, что ты слишком молод для одиночества.
— А я и не одинок. У меня есть сын.
— Но мальчику нужна мать!
— Бабушка есть — и хватит!
— Но ведь бабушка стареет, а мальчик растет, ей не управиться с ним.
На это Дугар не сказал ничего. Слишком больно вспоминать о прошлом. Кто может заменить ему Насанху? Нет уж, пусть пока все остается по-старому.
* * *
Наступила осень. Дни теперь летели быстро, точно стрела, выпущенная из туго натянутого лука. Скоро маленькому Ульдзийсурэну исполнится три года, и ему впервые постригут волосы, которых ножницы еще не касались ни разу. Теща готовится пышно отметить семейный праздник. Дугар не спорит с нею: он прикопил денег, купил мяса, вина, творога. В самый день рождения рано утром Дугар вместе с Ульдзийсурэном, Базаром и Дэлгэр поехали на кладбище. Мальчик обнял отца за шею, спросил:
— Что здесь, в земле?
— Ты еще мал, мой мальчик, не поймешь… Тут лежит твоя мама.
— А когда она встанет?
— Она всегда будет здесь спать.
— Ну и пусть! Мне, кроме тебя и бабушки, никто не нужен!..
— Ох, не говори так, сынок!
— Вырастешь, малыш, все узнаешь, все поймешь, — сказала Дэлгэр, слушая этот невеселый разговор.
По пути домой все молчали. У ворот их двора стояли два автомобиля и кони на привязи. Юрта Дугара уже была полна гостей.
— Пригласил, а сам исчез! — крикнул Алексей, но Кононов что-то ему шепнул, и тот сказал: — Извини меня, Дугар, я не знал, где ты был. А ну, Бовка, иди ко мне, — позвал он мальчика, и тот послушно пошел на зов.
Повар Далай принес кушанья, которые он стряпал в юрте Базара. Все занялись едой, а мальчик, конечно, тут же развязал большой пакет, который вручил ему Алексей. В пакете оказался игрушечный грузовик. Его довольно вместительный кузов был наполнен сластями. Ульдзийсурэн даже взвизгнул от восторга. А его ожидали еще другие подарки, — ведь это был день его рождения!
— Дугар, ты что, переменил сыну имя? — спросила одна гостья, подруга Насанху по театральному кружку.
Дугар объяснил происхождение этого прозвища, все засмеялись, а гостья воскликнула:
— Выходит, малыш, ты у нас пряничный мальчик!
Поднимая тост за сына, Дугар чокнулся с тремя рюмками, налитыми доверху и стоявшими перед ним. Нет его дорогого отца, нет жены, погиб любимый друг Егор, но в душе он не расстается с ними ни на миг. Гости догадались, погрустнели. Но Дугар сказал:
— Сегодня праздник, скорби не место.
И, однако же, каждый вспомнил дорогих и близких, которых уже не было. Алексей поднял рюмку.
— В счастливое время растет сын моего друга, и путь его будет счастливым и светлым. Выпьем же за здоровье человека, который так много сделал и так много перенес ради этого, за здоровье нашего Дугара.
Кононов перевел, и все выпили за Дугара. Потом Алексей взял свой баян, пальцы проворно забегали по клавишам. Все слушали внимательно, не понимая слов, но сердцем чувствуя, как хороша песня. Была в ней и радость, и легкая печаль, и свежесть, и прелесть. Долго молчали гости после того, как Алексей умолк. Потом с места поднялся гость из худона и произнес ёрол{67} — благопожелание. Были в том ёроле такие слова:
…На исходе щедрого лета
Собираются птицы в стаи
И пускаются в дальний путь.
Оперятся птицы, окрепнут,
И пора для них наступает
Из родного гнезда упорхнуть…
Потом хорошо поставленными голосами запели женщины, приятельницы Насанху по театральному кружку:
Как в лесу, как в лесу
Птица громко поет,
Уж не мать ли моя
Песню-весточку шлет?
Дугар разволновался так, что глаза защипало, — эту песню, бывало, часто пела Насанху. Комок подступил к горлу Дугара, но он сдержался, не подал виду. Наоборот — ласково провел рукою, по седым волосам старухи, заменившей ему мать, и спросил:
— Почему вы ничего не кушаете, матушка?
И, чтобы не огорчать зятя, она положила в рот кусочек творога.
А в юрте уже звучала другая песня — песня о Монголтрансе, ее распевали в ту пору повсюду:
Дорогой дальней,
Дорогой длинной,
Бескрайней степью
Бегут машины.
Накатом гладким
Легла дорога…
У Монголтранса
Работы много!
— А теперь пусть споет Базар, — предложил кто-то.
От неожиданности Базар залился краской. Покраснела и Дэлгэр, волнуясь за мужа.
— Что же мне петь?
— Ну хотя бы про синюю звездочку.
Базар запел. Слух у него был неважный, но гости слушали с полным вниманием, и исполнитель получил свою долю аплодисментов.
Долго еще звучали песни и смех в юрте Дугара. Поздно, очень поздно разошлись по домам гости.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Большак то петляет среди гор, поросших густым лесом, то, прямой, как стрела, бежит по ровной речной долине. Если смотреть издалека, на дороге виднеются семь черных точек. Они несутся одна за другой, и кажется, что это какие-то веселые зверьки бегут взапуски, пропадая временами в облаке пыли. Большак ведет из Цэцэрлика в сомон Тариат. Дивятся араты в долине на летнем стойбище: куда спешат эти машины, по какому делу? Иногда всадники пытаются состязаться с автомобилем, но даже самые быстроногие скакуны не выдерживают бешеной гонки и постепенно отстают.
Начальник небольшой колонны — Дугар. Он едет замыкающим. От пыли, которую оставляют идущие впереди машины, лица Дугара и Ульдзийсурэна совсем посерели. И все же Дугар не поднимает стекла в окне кабины. Правда, когда сын вертится и прыгает чересчур резво, он грозится это сделать. Но разве маленького удержишь, если каждое деревцо, каждая
