что она будто не в бане, а у себя на усадьбе, и с ней две подружки: одна из деревни Одежкиной, беснущая Катюша Булыга, а другая — своей деревни, чернонемощная Прасковья Ефимова. И вот, Коряге представляется, что будто она с подругами круг завела; Арина запела песню:
Эх, гулял молодец,
Тихий легкий перевоз.
Спели одну-две песни, подруги стали ее звать по ягоды в лес. Только пришли на бор, подруги и выбились из глаз Коряги. Она крикнула, аукнулась, никто не откликнулся. Арина походила-походила, ягод не видать, и с горя запела новую песню:
Уж я ягод не набрала,
Лишь подружек потеряла.
Эх, гулял молодец,
Тихий легкий перевоз.
Бани у нас на берегу пруда стояли, сноха Коряги, Агафья, в этот час белье мыла, услыхала голос золовки. Побежала, заглянула в баню: Арина сидит в корыте нагая, вся растрепанная и так-то закатывает песни.
— Золовушка, родимая, — начала Агафья, — что ты? В бане и песни поешь? Христос с тобой.
А та еще веселее разделывает — голос звонкий, так и разливается. Сноха кинулась на деревню, сказала своему мужу, вдвоем побежали к бане. Арина, знай, заксипывает. Вытащили ее из корыта, вывели, одели. Ничего, опять стала девка как следует.
А другой случай был в деревне Кожуховой, Солигалицкого уезда. Замужняя женщина Акулина Григорьева пошла мыться в баню. Перед этим она только что с работы управилась; разделась, сняла крест, и вдруг ей что-то занездоровилось. Она легла посередь бани на полу и лежит. Жара, духота в бане-то. Акулина расплела косы, вся растрепалась и начала мыться в корыте. Погодя выставила оконце, сама по грудь высунулась на волю и кричит во весь голос:
— Лимон, а Лимон? Пойдем по грибы.
С краю деревни услышали голос. Что такое?
— Лимон, пойдем по грибы?
Побежали к бане узнать, кто по грибы Лимона зовет. А уж Акулина песню заиграла: сидит на лавке и унылым голосом выводит:
— Эх, ты, Ваня, разудала голова.
Поет и сама плачет. Насилу утишилась, взглянула на добрых людей и закрестилась:
— Господи Иисусе Христе, в бане и песни играю.
Обошлось. Только это с ней и после бывало, да и не с одной Акулиной, а со многими банные озоруют.
Любят баловать и «овинные», особенно если хозяева позабывают именины их справить.
Записано Г. Нефедовым в Костромск. губ.
Рассказ однодворца[131]
На Корегу, к одному знакомому однодворцу, много их, однодворцев этих, по реке Кореге рассыпано, дворянами они себя почитают, а живут, как серые мужики, и ходят в лаптях. Надо было моему батюшке с корежским барином повидаться, заказ ему насчет поставки мочала сделать. Перетолковал с ним, что надобно, условился и в обратный путь поехал. Все благополучно. Не доезжая верст двух, догнал женщину. Поздоровался.
— Здравствуй, добрый человек, — ответила женщина.
— Откуда? — полюбопытствовал мой родитель.
— С Кореги, я дворянка Чапулина.
— Знаю господ Чапулиных, — говорит родитель ей. — Ты которого же Чапулина и как ему приходишься?
— Я младшая дочь Кондратья Степаныча.
— Тебя я нечто не признаю, а родитель твой хорошо мне известен: хлеб-соль мы с ним важивали. Садись ко мне, я подвезу.
— Покорно благодарю, — отвечает Чапулина, — мне сейчас сверток. Прощай.
Повернула и пошла. Поглядел мой родитель ей вслед. «Что за притча, ни дороги, ни тропы нет, вблизи болото, и за ним озеро». Только он это подумал, дворянка Чапулина и пропала.
— Так у меня инда сердце упало, и внутри ровно что оборвалось, — сказывал, приехавши домой, наш родитель. — Погнал я своего мерина, гоню и думаю: да ведь младшая-то дочь Чапулина, вспомнил я, утонула, когда была в невестах, так неужели это она мне представилась? Насилу от страха доехал. Точно по округе все знали, что дочка Кондрат Степановича утонула, будучи уж невестой; домашние ужаснулись.
С этого вот раза родитель мой и занедужился, начал о чем-то задумываться и вздыхать.
— Умру, знать, скоро, — говорил покойный, — не перед добром мне Чапулина-то представилась.
И верно родитель сказал: осенью он еще попростудился, стал покашливать, с тела спадать — человек он был могутный, пять пудов одной рукой подымал, — и через два годочка отдал Богу свою душеньку. Много, слышно, водяница Чапулина народа загубила, кто встретится с ней, помрет, как мой родитель, кто рассудка лишится, а кто молодой да пригожий парень — в реку или озеро угодит, — молодых она чарами и прельщениями в воду заманивает. Вот какая она, «дворянка-то Чапулина».
Рассказ про водяницу
На реке Унже, в Спасской волости, Макарьевского уезда, часто видят водяницу, которую зовут «Маришкой». Позапоздает иногда мужик на пойме, спешит ко дворам и слышит, как на берегу плачет Маришка: «Нехорошо таково жить». Ну, разумеется, скорее бежать. Другому она и покажется, но близко не подойдет, а только рукой поманивает: ко мне, мол, подойди. Чаще других ее видали рыбаки, но они всегда артелью, так нисколько и не опасались водяницы. Раз вечером рыболовы поднялись к тому месту, где живет Маришка, и видят: на берегу, у самой почти воды, стоит девка, голая, собой дюжая, титьки на плечи закинула, косы распущены. Рыболовы хорошо были выпивши, глядят на водяницу и смеются:
— Вишь, Маришка-то подлая, — переговариваются, — вот бы нам ее к себе в лодку.
А водяница к ним с добрым словом:
— Лов вам, мужички, — крикнула.
А мужички, рыболовы то есть, принялись похабничать: один скажет хорошо, а другой еще лучше. Маришке, должно, за обиду оказалось, ни слова не промолвив, бултыхнулась в воду, и лодка тую же минуту остановилась. Рыболовы и так и этак, сдвинуться хотят, гребут из всей мочи, баграми упираются, дна не достанут, и лодка не шелохнется. Соскочила с них блажь-то. Хмель из головы вышибло, молитвы начали читать. До самой глухой ночи промаялись и, може, до утра или дольше простояли, да один из рыбаков нашелся, сообразил, что надо от Маришки откупиться: начал из лодки рыбу в реку швырять: налимов толстобрюхих, окуней, стерлядей. Всю рыбу, какую за день наловили, из садка повынули, только один дворянин остался — осетр, с пуд весом. Жалко им было такой рыбины, а ничего не поделаешь, лодку Маришка не отпускает. С большой скорбью взяли дворянина и кинули в реку, тот хвостом
