угадаю… — сказала я. — Труд сделал человека из обезьяны, а из человека сделает сверхчеловека?
«Сверхчеловека – вряд ли. А вот сверхчеловечество из человечества – запросто. Нужды рабочего коллектива стоят выше прихотей индивидуума. Здесь рабочие коллективы пяти каст – учёных, промышленников, фермеров, учителей и военных – формируют органы власти на местах, а те, в свою очередь, формируют Совет. Все друг друга знают – это нетрудно, община небольшая, а если кто-то кого-то и не знает, социальный индекс сразу даёт понять, с кем общество имеет дело».
— Социальный индекс… — Я вспомнила свою твёрдую тройку-штрих из пяти – штрих здесь означал несмываемый признак чужака, – и цокнула языком. — Всех пометили. Для полного счастья не хватает только товарного кода на лбу…
— Если уж бунтовать, — протянула Софи, вклиниваясь в диалог, — то надо было начинать с паспортизации. Ещё двести лет назад всех нас промаркировали и рассортировали. Поздновато дёргаться…
Закинув ногу на ногу, я рассеянно водила пальцем по оттиску на древесине.
«Благодарное человечество» настолько отличалось от местных людей, что порой складывалось впечатление, будто это разные биологические виды. Конфедерация, тонувшая в дрязгах и междоусобицах, и на её фоне – плотно сбитая, нацеленная на результат община технократов. Человечнее ли они при этом были? Смотря что считать качествами, присущими человеку…
Что-то привлекло мой слух. Мальчишеский голос задумчиво бормотал:
… — Начало есть не чистое ничто, а такое ничто, из которого должно произойти нечто: бытие уже содержится также и в начале… Светка, он же это про курицу и яйцо? Что было в начале? Курица или яйцо?
Я обернулась. За пару лавок от нас расположились девочка и мальчик в школьной форме. Рослые, как и все дети здесь, но не старше восьми-девяти лет на вид, они сосредоточенно изучали какие-то учебники и делали записи в тетрадки старомодными шариковыми ручками.
— Гегель говорит о том, что в начало заложена суть процесса, — тонким голоском поучающе ответила Светка. — Как в моей ДНК, в последовательности её нуклеотидов уже записано то, как я буду расти и развиваться.
— Так. — Мальчик ковырялся ручкой в волосах и водил пальцем по книжному листу. — А вот дальше: «начало, следовательно, содержит в себе и то, и другое; бытие и ничто. Оно есть единство бытия и ничто или, иначе говоря, оно есть небытие, которое есть вместе с тем бытие; и бытие, которое есть вместе с тем небытие…» У меня уже голова кругом идёт, а ведь Вера Никифоровна меня завтра обязательно спросит!
— Это значит, что того, что начинается, ещё нет, — прозвучало в ответ. — Но его суть уже закодирована в начале. В яйце, как в начале курицы, самой курицы ещё нет. Но её будущее уже существует в этом самом яйце…
Двое с клюшками как раз поравнялись со скамейкой. Один из них, скосив глаза из-под вязаной шапки, протянул руку и отвесил размашистый подзатыльник второклашке.
— Курица, яйцо? — насмешливо выпалил он, не сбавляя шаг. — А Маркс бы спросил: а динозавры? Они несли яйца сто миллионов лет назад, когда никакой курицей и не пахло.
А второй, поудобнее перехватив клюшку, подхватил:
— Не яйцо создано для курицы, а курица – просто один из способов, которым яйцо научилось воспроизводить себя после того, как динозавры вымерли. Не идея правит историей, а история лепит идеи!
И она оба скрылись за поворотом дорожки. Светка проводила их взглядом и строго посмотрела на насупившегося соседя:
— А ты не забивай голову. Маркс и Фейербах у нас в шестом классе будут. Читай пока про «Абсолютную идею» и не отвлекайся.
Мальчик вздохнул и уткнулся в учебник, а Дядя Ваня чирикнул каким-то хрипящим сигналом и затрещал:
«Вася с работы звонил. К нему приходили, спрашивали всякое. Интересовались, где ты была позавчера, Лиза».
— Кто приходил? — насторожилась я.
«Безопасники. Ты опять впуталась в какую-то историю? Не заставляй меня в очередной раз говорить: “Я же говорил”».
— Очень похоже на то…
Чёртов сбежавший дрон. Уже тогда, возле «кроличьей норы» я чуяла нутром, что всё это до добра не доведёт. Ну, вот и закономерные результаты.
— Если тобой заинтересовались крючковцы, — пробормотала Софи, — значит это не пустяк. Их вообще не видно и не слышно до поры.
«А вот как раз и они», — пиликнул дядя Ваня.
Первым исчез звук.
Пение птиц оборвалось на полуслове, будто кто-то вырвал штекер из колонки. Гул тепловых экранов испарился. Казалось, даже собственное дыхание стало беззвучным.
Парк вымер в одно мгновение, будто по команде. Мамы с детьми испарились, словно их стёрли ластиком. Дети-вундеркинды одновременно закрыли книги и ушли, не оглядываясь, по разным дорожкам. Тишина стала не просто давящей – она была вычищенной, стерильной.
И тогда они проявились, будто были здесь всегда. Бритые наголо, в одинаковых чёрных мундирах, они двигались абсолютно синхронно, равномерно заполняя пустое пространство между деревьев. Ещё двое появились из-за колонны, а третья пара внезапно оказалась позади нашей скамейки. Отрезая пути к отступлению, они приблизились вплотную. От них веяло не просто официальностью, а холодом чуждой, бездушной машины.
«Сотрудники в штатском», — холодно констатировал во мне внутренний охранник. — «Оружие не на виду. Значит, не зачистка – сразу не убьют. Уже неплохо…»
Мрачные фигуры обступили нас. Их взгляды скользнули по Софи, по нелепой гусеничной конструкции дяди Вани, по мне – с безразличием, будто сканеры по штрих-коду. Один из них разомкнул губы и голосом, лишённым тембра, как голосовая почта, сказал:
— Елизавета Волкова, пройдите с нами.
Он даже не приказывал. Он просто констатировал следующий шаг в алгоритме. А Софи вздрогнула, как от удара током, её рука рванулась ко мне – и тут же замерла в воздухе, прерванная вторым человекоподобным инструментом, который уже стоял между нами.
— София Толедо, — его голос был точной копией голоса первого. — Возвращайтесь в место проживания. Ожидайте контакта. С вами свяжутся, как только все детали будут прояснены…
Глава VI. Совет
Комнатушка для допросов оказалась серой коробкой с низким потолком и зеркалом во всю стену. Такие всегда одинаковы – серые, тесные, лишённые всего, что могло бы отвлечь. Их задача – внушить уныние, заставить чувствовать себя насекомым под стеклом, за которым следит бесстрастный энтомолог. Любое малейшее движение, взгляд, изменившийся ритм дыхания, учащённый пульс – всё контролировалось и отслеживалось с единственной целью: вытащить наружу правду.
