Как бы там ни было, к Сэйго домой ехать сейчас нельзя — мы рисковали нарваться на засаду. Устраивать меня в гостиницу тоже было чревато: долго ли «знающим людям» вычислить типа, который лезет не в свои дела.
… Минут через сорок поезд замедлил ход, и в сумерках, начавших опускаться на город, засверкали огни Саппоро.
Город несколько удивил меня. В фильмах и всякого рода видеохрониках про японские города я привык видеть высоченные небоскребы, широкие многоярусные автобаны и прочие атрибуты современных зарубежных мегаполисов. Саппоро был несколько иным. Он казался удивительно похожим на крупные сибирские города с их не чрезмерно широкими улицами и умеренной высоты домами (правда, пресловутых панельных зданий тут что-то не наблюдалось). Тем не менее столица Хоккайдо была отнюдь не маленькой — все же полтора миллиона человек, насколько я знал, проживают в этом населенном пункте.
Ход поезда стал совсем тихим, и в окне появилось здание вокзала. Почти все пассажиры уже поднялись со своих мест, но Сэйго не спешил.
— Домой ехать нельзя, — сказал он. — Поедем к парку Накадзима, это не очень далеко отсюда. Там находится офис нашей побратимской организации… — Такэути взглянул на часы. — Сейчас там, скорее всего, никого может не оказаться, но мы зайдем в православную миссию. Тебе в любом случае придется где-то ночевать, а другого места я что-то не могу предложить. Я там никого не знаю, но настоятель должен говорить по-русски. Думаю, с ним мы сможем найти общий язык… Ты верующий?
— Скорее нет, чем да.
— Впрочем, это неважно.
— А ты? Где ты будешь ночевать?
— Попробую в офисе организации… Если не получится, покатаюсь в поезде. Но тебе не предлагаю составить компанию — ты все же слишком заметная фигура здесь. Пойдут потом слухи, что приезжий европеец странно себя ведет.
Офис, как и следовало ожидать, оказался закрытым, мы прошли немного вглубь квартала и оказались у невысокого забора, окружающего странного вида здание — пагоду с тускло блестящим куполом, увенчанным восьмиконечным крестом. Над двустворчатой дверью в заборе красовалась некая фраза, выполненная старославянской вязью, но я, как ни старался, не смог прочесть ни слова.
Такэути нажал кнопку звонка. Ждать пришлось долго, но наконец недовольный и скрипучий старческий голос спросил, что нам нужно. Сэйго что-то ответил, и тогда в двери открылось окошко, в котором появилась физиономия обладателя скрипучего голоса.
— Здесь русский, — сказал Такэути на моем родном языке. — Православный. Он просит разрешения переночевать в храме.
Оказалось, что главный священник местной церкви (а это и оказался настоятель собора Пресвятой богородицы) практически не говорит на современном русском языке, а изъясняется на чудовищной смеси старославянского и японского. К счастью, поп это понимал сам. Поэтому, обратился он к Сэйго, если у православного человека из России возникли проблемы, не будет ли уважаемый Такэути-сан так любезен задержаться и взвалить на себя функции толмача?
Такэути-сан согласился, и мы вошли в церковный двор. Настоятель оказался весьма пожилым человеком с типично японской физиономией, при этом куда более узкоглазой, чем мне приходилось видеть у кого-либо еще. Редкая седая борода ассоциировалась с престарелыми китайскими мандаринами, а поскольку этот человек был облачен в рясу православного попа с громадным крестом на животе, то — могу поклясться — более несуразной личности мне никогда не приходилось видеть.
Настоятеля, как оказалось, звали отец Серафим, в миру же он носил почти непроизносимое имя Хэйдзиро Ханокидзава. После недолгих переговоров поп согласился приютить меня на несколько дней и, поняв намек Такэути, молчать о появлении в церкви русского. От денег он отказался и заявил, что помощь «постояльца» на кухне при трапезной устроит его как нельзя больше.
Сэйго собрался уходить.
— Когда тебя ждать? — спросил я.
— Завтра во второй половине дня. Если я останусь жив.
Такэути говорил об этом таким будничным и почти равнодушным тоном, каким бы сказал, например: «если я успею на поезд». Я мог бы усомниться в его искренности, но теперь, узнав много нового о японцах вообще и о Сэйго в частности, только подумал о том, что самурайский дух сохранился и в Такэути, неважно, ощущает мой компаньон это или нет.
— Я собираюсь все же зайти в полицейское управление, — продолжал между тем Сэйго. — Если там ничего не добьюсь, найму частного детектива. Потом разберусь с «Токидой» и узнаю, что происходит у меня дома… Ну, и конечно, буду искать сведения об этом самом «Тодзимэ».
— Спросишь у коллег из твоей побратимской фирмы?
— Еще чего! И так слишком много людей рыщет вокруг.
… Настоятель поручил мне начистить небольших размеров чан с рыбой. Я оказался в стране, в которую ездят, чтобы приобщаться к новинкам прогресса или к проявлениям экзотики, а что я тут делаю? Чищу ножом церковную рыбу под присмотром православного попа! Рассказать кому — не поверят, скажут, приснилось это тебе, Маскаев.
Священник оказался дедом нудным — он почти все время стоял у меня над душой. Его можно было понять — видимо, я показался ему ужасно подозрительным типом, за которым следует постоянно приглядывать. Мне чертовски хотелось курить, но я понимал, что подобное здесь не одобряется. И вообще, я, наверное, вел себя странно для верующего христианина: входя в помещение, где находятся изображения святых (иконы располагались в устроенных типично по-японски нишах — токонома), надо осенять себя крестом, а я все никак не мог вспомнить всю последовательность движений при совершении этого действа.
Японский бог…
Новый день начался с сюрприза: когда я пытался улучить момент, чтобы выйти из-под перманентного контроля со стороны церковного персонала (кроме настоятеля, тут еще были два дьяка, да три послушника) и перекурить, в трапезную вошла довольно молодая и на редкость симпатичная японка, но, конечно, не девочка с календаря. Она, скорее всего, не являлась прихожанкой, поскольку к христианским иконам относилась так же индифферентно, как и я, но низко поклонилась отцу Серафиму и о чем-то заговорила с ним.
Потом выяснилось, что эта женщина — дальняя родственница настоятеля, внучатая племянница или что-то в этом роде. Она немного понимала по-русски, и поэтому настоятель позвонил ей и попросил приехать помочь, благо девушка находилась в очередном (и весьма коротком, по нашим представлениям) отпуске. Звали ее Юмико Амарино.
С помощью родственницы настоятель допросил меня самостоятельно и, когда мой рассказ совпал с теми данными, что назвал Такэути, успокоился; легенда была давно нами продумана. Юмико говорила по-русски так скверно, что я почти ничего не понимал и то и дело переспрашивал.
Молодой женщине или девушке на вид казалось двадцать с изрядным хвостиком, правда, у японок бывает трудно определить возраст. Внешность у нее была вполне стандартной для азиатки — узкие черные глаза, длинные прямые волосы, желтоватая кожа. Впрочем, овал лица показался мне очень даже приятным, также как и фигура, подчеркнутая облегающим платьем цвета хаки в псевдомилитаристском стиле.
Несмотря на то, что разговаривала она со мной вполне корректно, я понял, что ее вежливость очень даже напускная. Девушка смотрела на меня холодно и почти не улыбалась, что по местным понятиям равносильно выражению неприязни. Меня это слегка задело, и когда наша беседа подходила к концу, я рискнул спросить:
— Вы, случайно, не из японско-русской побратимской организации?
— Нет. — Ответ был тверд, а по тону выходило: «Как тебе в голову могла прийти такая глупость?»
— Вы хорошо говорите по-русски, — решил сделать я комплимент.
Юмико улыбнулась, вернее, лишь приподняла уголки губ, и церемонно поклонилась. Явно происходило что-то не то. Собравшись уходить, она приподнялась с жесткой скамьи (а ведь у нее просто чудесные бедра, Маскаев!), и я тогда сделал отчаянный ход:
— Может быть, Юмико не очень приятно разговаривать со мной?
Я слышал, что подобное обращение в третьем лице японцы ценят, когда звучит оно в устах иностранцев. Так произошло и сейчас.
— Я не большой любить русский, — недвусмысленно произнесла девушка все тем же корректным тоном. (А ведь сейчас она уйдет, Маскаев…)
— А вы знаете, что у меня дед — японец? — вдруг что-то толкнуло спросить меня.
Кажется, Юмико заинтересовалась.
— Но ведь вы приехать из Россия?
— Да. Мой дед — летчик. Он попал в плен во время войны.
— Это интересно, — сказала Юмико.
Зато настоятель забеспокоился. Его взгляд перебегал с Юмико на меня и обратно, а потом он резко что-то спросил. Девушка ему ответила, и с полминуты родственники о чем-то беседовали. Потом отец Серафим спохватился, посмотрел на часы и ретировался — начиналась заутреня. Следом за ним вышли сидевшие в трапезной послушники.
