И за мгновение до того, как потерять сознание, она смогла выдавить из себя:
– Спасибо, офицер.
Глава 17
Я ставлю вариться кофе и проверяю телефон. Шесть утра. У меня болит спина от маленькой кровати в спальне наверху, и я думаю, сколько еще ночей мне предстоит на ней спать. Следователь полиции штата попросил меня остаться в городе. Но не сказал, надолго ли. От Трэвиса все еще нет ни звонков, ни сообщений. Но зато есть голосовое сообщение от Борделона. Ему нужна видеокассета. Я делаю медленный выдох. Хотя я знаю, что на кассете нет ничего компрометирующего – совсем напротив, – мне все равно хочется защитить ее от посторонних глаз. Но это просто животный инстинкт. За него отвечает та часть моего мозга, которая по-прежнему верит, будто я что-то защищаю. Сегодня нужно подавить этот инстинкт.
Вернувшись наверх, я вставляю кассету в видеомагнитофон, перематываю ее на начало и нажимаю кнопку воспроизведения. Одновременно я навожу камеру своего мобильного телефона на экран и начинаю запись. Я в очередной раз просматриваю кассету от начала до конца, благодарная за то, что знаю, чем все закончится. По окончании записи я извлекаю кассету из видеомагнитофона и кладу в сумку. Затем возвращаюсь на кухню, к своему кофе.
Откинув с лица спутанные волосы, я собираю их в неаккуратный узел и проверяю другие сообщения. Эми звонила мне и оставила текстовое сообщение. Нужно перезвонить ей, рассказать ей обо всем. Но при мысли о том, что придется объяснять ей все случившееся, меня охватывает невероятная усталость, почти изнеможение. Я открываю ее сообщение и выдыхаю в голос.
Бывшая жена Кристофера отступилась. В частности, после того, как вот это было опубликовано. Посмотри на это. И когда ты вернешься домой, а?
По крайней мере, произошло хоть что-то хорошее. Я нажимаю на ссылку и просматриваю любительское видео, сделанное в продуктовом магазине, – в кадре женщина и кричащий ребенок. «Sack and Save». Чарли. Кладовщики, которые снимали видео. Чарльз ЛаСалль перепостил снятый ими ролик, добавил ссылку на учетную запись моего подкаста и подписал: «Вот настоящая доктор Уилла!» Что-то сдвигается у меня внутри. Стянувшая мою шею петля беспокойства относительно моей карьеры немного ослабевает.
Я наливаю еще чашку кофе и беру в руки альбом для рисования, который прихватила по дороге вниз. Я проснулась, думая об этом альбоме, о набросках, сделанных Мейбри. Пока я спала, мое подсознание работало.
Я откидываю обложку и пролистываю рисунки, останавливаясь на последней картинке. Ту, которую я увидела, когда впервые открыла этот альбом. Маленькая девочка держит палец возле губ, как будто хранит некий секрет. Мальчик рядом с ней. Глядя на этот рисунок сейчас, когда мое зрение не затуманено тревогой, я начинаю осознавать. Узкие, широко расставленные глаза. Линия подбородка. Эта маленькая девочка вовсе не маленькая. Она просто хрупкая, болезненная. И она – Арсено. Я провожу пальцем по наброску. Эмили.
Изображение настолько реалистично, что кажется, будто Мейбри своими глазами видела запечатленный здесь момент. Но что это был за момент? Судя по рисунку, нечто тайное. Возможно, как и я, Эмили уходила из дома тайком, чтобы увидеться с мальчиком, и не один раз. И в тот момент Мейбри присутствовала при их свидании, наблюдая за ними. Маленькая мышка, притаившаяся в тени. Похоже, она ускользала из моего поля зрения чаще, чем мне запомнилось. У меня было куда меньше контроля над ней, нежели я думала.
Эрмина упоминала о болезни Эмили и о слухах относительно того, что Лив Арсено пичкала Эдди ядом. Это всего лишь слухи, но подобные вещи не являются чем-то неслыханным. ДСМ – делегированный синдром Мюнхгаузена. Родители и опекуны, которые вызывают болезнь у тех, о ком они должны заботиться. Иногда они заходят слишком далеко. Я снова смотрю на набросок, и по моим рукам бегут мурашки.
Я ополаскиваю кружку в кухонной раковине и вижу свое отражение в окне над ней. Растрепанные волосы и грустные глаза, совсем как у мамы в последний день, проведенный в Тенистом Утесе. Это был день после нашего крещения. В комнате мамы было тихо и темно, пахло корицей и гвоздикой с нотками дыма и алкоголя. Под одеялом свернулись два комочка, один побольше, другой поменьше. Мейбри лежала на боку, обнимая подушку. Я бы ни за что не позволила ей втянуться в гибельный водоворот, в котором барахталась Кристаль Линн. Только одному человеку из нашей семьи было позволено вращаться по этой спирали. И этим человеком была мама – и только она.
Мейбри зашевелилась и открыла свои большие глаза. Она моргнула, глядя на меня, и сразу же начала плакать. Затем она прошептала:
– Окра.
– Ш-ш-ш. – Я погладила ее хрупкое плечо. – Пойдем со мной.
Я взялась за ладошку Мейбри и потянула к себе, но длинная тонкая рука мамы, словно змея, выскользнула из-под одеяла и обхватила талию Мейбри.
– Не забирай мою малышку, – потребовала мама, не открывая глаз.
– Ее что-то пугает, – возразила я.
Мама открыла заплывшие глаза.
– Ее пугаешь ты.
Она с трудом села, схватила с тумбочки сигареты и зажала одну в губах. Щелкнула зажигалкой и затянулась.
Мейбри заплакала еще громче.
Мы с мамой в один голос произнесли:
– Ох, перестань плакать.
Мейбри моргнула.
– Вставай, – сказала я маме и вытащила Мейбри из постели. – Мы убираемся отсюда.
– Ишь, какая ты властная!
– Ты сама сказала, что, когда в дело вмешиваются проповедники, пора рвать когти.
– Да, но сейчас я так устала… – Она рухнула обратно на подушку.
– Ничего не поделаешь.
Я сдернула с нее простыню, и мама закричала:
– Эй, ты чего?!
Ее ноги, особенно в верхней части, были сплошь в синяках, как и лицо.
– Вставай, мама. Пора начать вести себя как взрослая.
Она прошаркала на эту самую кухню босиком и в халате, жирные волосы были спутаны, опухшие глаза напоминал щелочки.
– О, смотрите-ка, кто решил почтить нас своим присутствием! – фыркнула в сторону мамы Петуния.
– Знаешь, вам, девочкам, следовало бы сегодня побывать с нами в церкви, – обратилась ко мне Перл. – Преподобный говорил об одиннадцатой главе «Притчей». Расстроивающий дом свой получит в удел ветер, и глупый будет рабом мудрого сердцем.
Мама плюхнулась на стул.
– Есть кофе? – Голос у нее был хриплый, словно у похмельной ресторанной певички.
Я поставила перед ней чашку. Мама подняла на меня взгляд.
– А сливки?
– Ты можешь пить и черный кофе.
Мама потерла нос и сделала глоток. Перл и Петуния переглянулись. Перл начала:
– Мы с Петунией беседовали…
– Мы тревожимся, – продолжила Петуния.
– За девочек, – довершила Перл.
– Мы… – произнесла Петуния.
