* * *
Когда Фак вошел к Мирбаху в номер, тот уже складывал вещи.
— Наконец-то. Думал, что уже не приедешь.
— Подвела погода, — ответил Максимилиан.
Они обнялись.
— Садись. Я сейчас.
Фак оглядел комнату. Все было очень чистым, свежим: мягкий серый пластик под ногами, стены, выкрашенные под цвет полуденного солнца (Фак не нашел другого сравнения), умывальник, слепящий белизной, у кроватной тумбочки — модерновый торшер, а на столе — цветы. «Мило. Сразу видно, что владеет «Хаусзальцбургом» женщина. Цветы, конечно, ей обходятся недорого: цветник во дворе. Здесь я и переночую», — решил Максимилиан.
— Ну вот и все, — сказал Иоганн, выставляя чемодан за дверь. — Ты подвезешь меня в аэропорт?
— Конечно. Так что у тебя стряслось?
— Шеф отзывает меня, а мои репортажи больше не печатаются.
— Но они имели колоссальный успех.
— Вот именно.
— Так в чем дело?
— Это я и хотел бы знать. Правда, кое-какие соображения у меня имеются на этот счет. Ты читал мои последние материалы?
— В общем… да, но что ты имеешь в виду конкретно?
— Значит, не читал. Не буду пересказывать, скажу только, что я кое-кого зацепил, и, видимо, крепко. Дело не только в фальшивых деньгах. Грюнзее хранит секреты почище. Ты знаешь историю концерна «Дегусса»?
— Кое-что слышал. Я только не пойму, чего ты от меня хочешь?
— Чтобы ты помог. Многие нужные люди живут в Австрии, с ними надо встретиться, поговорить…
— Послушай, Иоганн, это авантюра. Чем ты располагаешь? Насколько я понял — ничем. Разрозненные факты, сомнительные документы, домыслы, догадки… Если «Дегусса» подаст в суд, то, в лучшем случае, ты отделаешься огромным штрафом.
— Конечно, у меня еще нет достаточно пороха, чтобы сделать хороший залп. Но мы его сделаем, если ты поможешь мне.
— Это все не по мне.
— Я знаю. Но знаю также, что ты не хочешь, чтобы все повторилось.
— Что все?
— И война, и плен…
— Что я должен сделать, Иоганн?
— В Цель-ам-Зее живет некий Розенкранц, бывший гаулейтер Верхней Австрии. У меня есть сведения, что ящики в Грюнзее были затоплены в сорок пятом году по его приказу. Конечно, я не надеюсь, что он тебе признается в этом, но мне важно знать, что он будет говорить о Грюнзее. Разговор, разумеется, начинай не с этого. Постарайся войти к нему в доверие, насколько это возможно, а потом спроси… Выло бы очень хорошо, если бы ваш разговор удалось записать на пленку… Очень прошу тебя, сделай это. К сожалению, сам я не могу к нему поехать. После материалов, опубликованных в «Штерне», он не станет со мной разговаривать.
Фак вздохнул:
— Хорошо, я съезжу. Но учти, это только ради нашей дружбы. Политика меня не интересует.
— Спасибо, Мак.
Они спустились вниз, и Иоганн подошел к девушке, сидящей за конторкой в нижнем холле:
— До свидания, Лотта. Это тебе… — Мирбах протянул ей свою книгу очерков с автографом.
— Спасибо, господин Мирбах, счастливого пути…
Девушка была очень мила и трогательна в своем простеньком, но хорошо скроенном платьице с глубоким вырезом на груди. Красивы были ее тяжелые рыжие волосы.
— Я не видел ее раньше, — сказал Фак, когда они вышли на улицу.
— Старый плут. Ей только шестнадцать…
Тут Мирбах увидел новый «фольксваген» Фака:
— О! У тебя новая коляска…
— Нам с Ингрид надоела старая, — ответил Максимилиан. Ему было приятно, что Мирбах обратил внимание на его «фольксваген».
Они забрались в машину.
— Ну, рассказывай…
— Рассказывать особенно нечего. Вернее, всего не расскажешь сразу. Надеюсь скоро приехать в Австрию, и тогда поговорим. Как ты? Не женился? — спросил Мирбах.
— Нет.
— Что ты пишешь?
— Недавно написал статью об искусстве… Об искусстве фотографии.
— Об искусстве фотографии?
— Да. Это, конечно, не пособие для начинающих фотографов. Просто у меня возникли кое-какие мысли, и я попытался соотнести изобразительное искусство с искусством фотографии.
— Это любопытно.
— Недавно я приболел и провалялся неделю в постели. Не работал, лежал, читал, думал… И вот подумал…
— Все-таки меня беспокоит вызов. Не могу понять, что за этим кроется? — проговорил Мирбах.
— Через час будешь в Гамбурге и все узнаешь. — Фак остановил машину у входа в аэровокзал.
Мирбах достал из портфеля рукопись и протянул ее Факу.
— Посмотри, когда будет время. Это главы из моей новой книги, — сказал он на прощание.
* * *
Возвращаться сейчас в Вену не имело смысла. Правда, на мгновение Фак заколебался, когда подумал об Ингрид, мысленно увидел ее у зеркала в короткой рубашке… Но все равно до Вены он доберется поздно ночью и, конечно, не станет ее будить.
Фак решил пройтись по Зальцбургу и направился вдоль набережной реки Зальцах. Вода, рожденная в далеких Альпах из снега, дышала холодом. Фак невольно поежился.
Над горами, над возвышавшимся на скале замком небо было еще светло-серым. Но чем ближе к городским домам, к улицам, чем ниже, тем оно становилось как будто гуще и темнее. Кое-где на набережной уже загорелись цветные рекламы. Красные, синие, зеленые отражения лениво колыхались на поверхности воды.
Маленький мерцающий огонек светился на горе Хохзальцбург, в ресторане Томаса. Фак давно не был у Томаса и решил там поужинать.
«Фольксваген» легко шел в гору по спиральной дороге, и не прошло и десяти минут, как фары машины осветили небольшой домик с виноградной лозой у входа. Два огромных черных сенбернара с лаем бросились к машине. Это были старые знакомые Максимилиана, но собаки были такие огромные, такие свирепые на вид, что Фак решил на всякий случай посигналить хозяину. Тот не замедлил выйти на крыльцо.
— Добрый вечер, господин Фак, — крикнул он еще с порога. — Цезарь! Шегги! На место! — приказал он собакам.
Фак выбрался из кабины:
— Здравствуй, Томас!
— Рад вас видеть, Максимилиан. Заходите. У меня, правда, сегодня немножко шумно.
— Туристы?
— Да.
В ресторане кто-то играл на аккордеоне, и два голоса, мужской и женский, негромко пели.
Фак прошел за Томасом в ресторан, к отведенному для него месту в северной комнате, украшенной ветками, длинными, причудливой формы корнями, виноградными лозами. Весь ресторан Томаса был сделан в духе старого тирольского дома, и убранство внутри было таким же простым, как и полагалось в таком доме, — ветки, цветы…
Томас через несколько минут принес зайчатину, вино, салат, фрукты.
Фак понимал, хозяин очень занят: надо обслужить туристов.
— Иди, Томас. У меня все есть, спасибо. Если нужно будет, я позову тебя.
В соседней комнате пели гости. Тягучая, мощная мелодия показалась Факу знакомой. Мелодия была красивой, но, к сожалению, слишком выделялся высокий голос.
«Да это русские!» — Фак направился в соседнюю комнату. Он давно не видел русских.
Что-то в них изменилось. Но что? Они, конечно, совсем не так одеты, как в войну. Но дело не только в этом. Он стал вспоминать русские слова, хотел подойти к туристам, поговорить: «Черт побери, я крепко все позабыл…»
Фак сначала был на Урале, валил лес, а потом его перевели в другой лагерь для военнопленных. Из глубин памяти выплыл пустырь с пешеходными дорожками, обсаженными «вениками». Почему-то эти зеленые кусты назывались «вениками». Ведь веники у русских были совсем другими…
Туристы спели еще две песни. Стали собираться. Рукопожатия. «Данке шён, данке шён…» Одна высокая черноволосая девица свободно болтала по-немецки и тоже повторяла: «Шён данк, шён данк», — как говорят не в Австрии, а в Германии: видно не раз бывала там… И Томас, и Мария вышли провожать гостей. Это вызвало оживление, улыбки…
— Ты был в Сибири, да? — спросил Томас, вернувшись.
Томас несколько раз спрашивал Фака об этом и то ли забывал, то ли лишний раз хотел поговорить об этом, и каждый раз Фак отвечал:
— Да, в Сибири.
