наверх. Так что ты никаких мер больше не принимай, жди указаний.
— Слушаюсь, — сказал Высик.
Положив трубку, он нарисовал достаточно подробный план дома на Краснознаменной, припоминая то, что ему рассказывали Казбек с Шалым, а потом устало вытянулся на диване, думая о том, как странно иногда поворачивается жизнь. Эту игру он хотел разыгрывать совсем по-другому. Пусть, думал он, попытка захватить бандитов на поминках окажется неудачной, тем больше у бандитов появится самоуверенности и тем легче их будет раздолбать дня через два неожиданным наскоком. Он и не думал сообщать оперу, что «дорогой покойник» — Клепиков, в письменных показаниях Люськи этого же не было, они касались только убийства в ресторане, а все остальное должно было стать неожиданностью и для опера, и для других. И, разумеется, операция по захвату банды должна была проходить без вмешательства более высоких инстанций… Но смерть Люськи многое переменила.
Надо сегодня с Казбеком связаться, сонно подумал Высик… Может, обо всей этой истории вокруг поминок ему будет известно что-то важное — что-то такое, что расставит все по местам…
И на этой мысли Высик уснул, а через какое-то время вернулся, сквозь дрянные и обморочные сновидения, в рюмочную при пассажирском причале. Академика Буравникова не было, исчез куда-то. Высик смотрел, как его тело опять начинает образовываться из пустоты, смотрел вниз и видел, как обрисовываются ноги, как они упираются в пол и сам он больше не болтается в воздухе — не обрубком даже, а чем-то бестелесным, сохраняющим память о теле и потому верящим, будто тело у него есть. Высик смотрел влево, вправо, видел, как проявляются, будто на фотопленке, его плечи и руки, видел стопку в правой руке и папиросу в левой… Стопка была полна, и Высик уже собирался ее опрокинуть, когда кто-то пронзительно и противно хихикнул — так резко и неожиданно, что он вздрогнул и чуть не расплескал водку.
Высик обернулся. В конце стойки сидела кукла, неживая и неподвижная. Он пристально посмотрел на нее, пытаясь понять, нет ли какого подвоха, но в результате пришел к выводу, что хихиканье ему скорее всего померещилось: кукла никак не могла хихикнуть.
Он опять поднес стопку ко рту — и опять его остановило преотвратное коротенькое «хи-хи».
Высик поставил стопку на прилавок, подошел к кукле совсем близко, посмотрел ей прямо в глаза.
Ответный взгляд двух черных глаз-стекляшек куклы был совершенно безучастен.
— Этим ты и сводила с ума Клепикова? — спросил Высик. — В башке у него хихикала, да?
Кукла, разумеется, не ответила.
Высик вглядывался в нее — и чем дальше, тем отчетливее видел красное пятнышко у нее на платье. Это пятнышко, в итоге, приобрело те же очертания, что и кровавое пятно на платье мертвой Люськи.
— Да что ты…
Высик схватил куклу, тряханул ее — и отскочил, выпустив из рук. Из куклы посыпались деньги, Люськины деньги, никчемные бумажки. Они падали с легким шорохом мертвых осенних листьев, разлетались вокруг, а кукла, выпущенная Высиком из рук, шмякнулась о стойку и застыла в той же позе, в которой была.
Среди бумажных денег была одна-единственная медная копейка. Она долго катилась с легким звоном и затихла на полу чуть ли не спустя вечность.
Высик огляделся. Ему хотелось, чтобы хоть кто-то оказался рядом, хотелось спросить, что тут происходит, — и мерещилось, будто он не один, будто он ощущает чье-то незримое присутствие.
Сейчас Высик стоял спиной к кукле — и, перегруженный тишиной, резко повернулся к ней, надеясь застать ее на месте преступления в тот момент, когда она хихикает.
Но кукла сидела спокойно и неподвижно.
— Не старайся, — прошелестел кто-то, почти так, как шелестели перед этим мертвые деньги. — В эту угадайку не выиграешь.
— Кто ты? — спросил Высик.
— Я тень, от которой не осталось даже пепла.
— Кто ты? — повторил Высик. — Я тебя знаю?
— Теперь, в любом случае, нет. Ты мог знать кого-то… Но не меня теперешнего.
Высик медленно, очень медленно повернулся, чтобы убедиться: да, он разговаривает с тенью, отпечатанной на противоположной от стойки стене.
— Кто ты? — в третий раз повторил Высик. — Буравников? Клепиков? Хорватов? Кто-то еще?
— Здесь эти имена не имеют никакого значения.
— А что же имеет значение?
— То, что происходит с сознанием. Это еще страшнее, чем сгореть. Смерть — всего лишь ослепительная вспышка.
— А долгое умирание? А муки зараженного организма? — допытывался Высик, сам не очень представляя себе, зачем он это спрашивает.
— То же самое. Пойди и убедись.
— Как?
— Выйди наружу.
И Высик пошел из рюмочной на ватных негнущихся ногах наружу.
Он открыл дверь — и его ослепила ярчайшая вспышка света за рекой. Он увидел, как в этой вспышке исчезают и река, и очередной белый теплоход на ней, исчезают деревья и берега, становясь прозрачными силуэтами. Потом он увидел, как над грандиозной вспышкой света образуется нечто черное, кучерявое, похожее на колоссальный гриб — на колоссальный «дедушкин табак», лопнувший и выкинувший сквозь сухую оболочку темно-бурую пыль. И как каждая пылинка «дедушкиного табака» была спорой, из которой потом должны развиться молодые дождевики, так и каждая крапинка в этом грибообразном облаке, затмившем небо, казалась спорой или сухой икринкой, с которой не только уносятся прочь жизни людей, птиц, зверей, деревьев, трав и умных рукотворных механизмов, но и развеиваются над опаленной твердью зачатки новых существований, немыслимых и невообразимых.
И внезапно его осенило.
— Это ты со мной разговаривала! — крикнул он кукле, повернувшись к ней.
Кукла ничего не ответила. Однако же что-то в ней изменилось. Да, на ее правой ладошке лежал кубик урана…
И тут все вокруг завыло, завизжало на одной ноте, а потом раздался барабанный бой, в точности как в исторических фильмах в сценах публичной казни, и мелькнуло стройное каре барабанщиков в высоких головных уборах, и даже на долю секунды привиделась плаха…
На этом Высик проснулся: в дверь стучали.
— Кто там?..
Он поднял с подушки голову и сразу поглядел на часы. Начало одиннадцатого утра. Свою дозу сна урвать все-таки удалось, и слава Богу…
— Свои! — послышался голос опера.
Высик встал, открыл дверь.
— Спишь? — спросил его опер, заходя. — Наверстываешь свое?
— Так точно, сплю, — ответил Высик. — Сразу после разговора с вами и отключился. Чаю не хотите?
— Не откажусь.
Высик разжег керосинку, поставил чайник, а опер тем временем прошелся по кабинету, приглядываясь к мелочам, потом присел за стол, достал папиросы.
— Значит так, — сообщил опер. — Нас от операции отстраняют. Проводить ее будет особый отряд из Москвы. Долго совещались, а потом, как меня известили, возникла такая версия: банда Сеньки Кривого
